Чтение онлайн

Микрофон отключили, зал одобрительно гудел, но женщина на трибуне в этом общем шуме что-то еще выкрикивала, размахивая руками.

– Товарищи, спокойнее! – поднялся председатель. – У нас демократия, все вопросы решит голосование. Счетная комиссия, во главе с нашим регистратором, хранителем списка акционеров, как полагается по закону, определит решающее желание подавляющего числа...

Дальше уже невозможно было расслышать, – не только зал гудел как рассерженный улей, но и сосед мой Серега вскочил и заорал над ухом:

– Я еще в списке, я! Моя очередь выступать! Слышь, Глотов, не мухлюй, всех будем слушать! – Он начал протискиваться по ряду, отдавив мне по пути ноги и продолжая выкрикивать: – Мне теперь говорить, я записывался!

Серега взлетел на сцену к столу президиума и сначала кричал им что-то, каждому в лицо, размахивая руками, пока, наконец, председатель Глотов сам не замахал на него. Включили микрофон, и Серега подскочил к трибуне. Охрана подтянулась к краям сцены, заблокировав лесенку и поглядывая на президиум, ожидая команд.

– Ребята, братцы!.. Эй, акционеры хреновы! Нас же дурят, вы что, не понимаете?! Да никому не нужны ваши голоса, мандатами своими можете подтереться. Мы же сами в мае месяце свой завод отдали, вот этим, за столом которые. Весь завод, с трубой, со всеми делами. У них теперь контрольные пакеты. Эх, сказал бы я вам, что мы тогда наделали с этими новыми акциями, да в микрофон неудобно. Вы теперь своими мандатами хоть за Ленина-Сталина голосуйте – им это по барабану. У них все схвачено: закрытая подписка у них же была, они себе еще акций по мешку на каждого напечатали, по копейке за штуку. Теперь этот завод их личный, одурачили вас, идиотов... – Микрофон с щелчком вырубили, и на мгновение Серегин голос потонул в гуле. Но зал быстро среагировал, утих, прислушиваясь, а Серегу это только раззадорило – он теперь резал зал, перемежая угрозы и оскорбления матерными словечками, и народ одобрительно хлопал и хохотал над этим представлением.

– Сами отдали, на тарелочке поднесли, развесили уши – защита от захвата, от рейдера... Вот вам и защита! Теперь могут хоть рейдеру, хоть кому: землица под заводом – золотая! Московская! Сообразили, нет? А скажите, где протокол того собрания, когда нас дурачили? Где? Не дают и поглядеть! Липа там все! Так слушайте сюда, дурачки! Не их теперь надо слушать, а в прокуратуру с заявлением, или где там эти аферы с акциями рассматривают. Поняли? Теперь, значит, так, слухайте! Собираемся сразу у проходной, пишем заявление, найдем своего юриста, а не Гену, эту шавку продажную.... Слышь, Глотов, коммуняка вшивый, ты в парткоме двадцать лет сидел, нас дурил; теперь в капиталисты заделался – и опять за старое? Во тебе! Сядешь за решетку с Софроновым за компанию, со всей шайкой...

Я не заметил, кто подал охранникам команду, но те, одновременно с обеих сторон, сошлись к трибуне и выдернули Серегу из ее фанерного чрева. Он скрылся за могучими плечами в черной форме, и широкий черный комок отплыл за дверь. Зал бушевал, но как-то весело, забавляясь, и председатель опять загремел графином.

Наконец ему удалось успокоить зал и объявить о начале голосования по вопросу о продаже активов завода. Появился фанерный ящичек, под цвет кумачовой скатерти на столе, и счетная комиссия засуетилась вокруг регистратора – улыбчивой и какой-то очень домашней дамы. Ясно, что будет дальше и каким окажется результат, я видел это на таких собраниях множество раз. Но сейчас я здесь не в качестве эксперта по корпоративным конфликтам, а посторонний человек в поиске пропавшей девчонки, и дальнейшее меня не касалось. Я попрощался с притихшими и встревоженными спутницами Сереги и протиснулся к выходу.

Когда в субботу я нашел среди новостроек клуб «Дубль», был уже одиннадцатый час. Через приоткрытые окна громыхал оркестр, и его заводной ритм сразу приподнял мне настроение. Хороший блюзовый драйв, четкий, ладный, – эти ребята знали свое дело. Я подкатил на стоянку клуба и заглушил мотор. В цветных сполохах клубных огней на парковке играли лаком знакомые два мотоцикла и спортивный «Мустанг».

В субботний вечер клуб был полон. Между столиками отплясывала нетрезвая публика, в баре у эстрады отбивали ритм в ладоши. Я заметил свободное место у стойки, прошел и сел вполоборота к эстраде.

Квинтет работал на совесть – одну за другой, без отдыха, выдавал блюзовую классику. Не первый, похоже, час, и даже не в первом кабаке за этот вечер. Взмокшие майки, усталые улыбающиеся лица, но никакой дешевой работы на публику. Басист глухим, пробирающим до кишок басом шагал по гармонии. Клавишник вел на синтезаторе. Солировали тенор-сакс и тромбонист. У второго лежала еще рядом труба, но сил или, вернее, губ на нее уже не хватало. Губы деревенеют у активного джазового трубача через час, и ничем их уже не заставить выдавать нужные ноты. Все это я знал по себе и по своим губам: в юности сам играл в таком же блюз-банде, на такой же трубе. Давно это было, но интерес и некоторая сноровка остаются.

За ударной установкой колотил без отдыха чернявый малый. Я рассмотрел его внимательней. Длинный и худой, из-под фиолетовых шорт торчат пританцовывающие на педалях тощие ноги. На всю правую икру – трехцветная татуировка. Очень сложная: узор из переплетенных растений – розовым, зеленым, голубым, и крупно, узнаваемо – листья марихуаны. В левом ухе поблескивают три колечка, еще одно – в правом. Красная цветастая майка почернела от пота, в глазах отрешенность. Ритм выдает классный, сложный, многослойный.

– Что пьем? – устало и профессионально улыбнулся бармен.

– Колу со льдом.

– Со льдом напряженка. Из холодильника?

– О’кей. – Я не пью ничего крепче пива. Без всяких принципов – мне так интереснее, и мой мотоцикл другого не любит.

Квинтет выдавал один за другим блюзовые стандарты. Я привычно отсчитывал в них такты и смены аккордов: я их тоже все знал. Еще с семнадцати лет, когда ходил учиться со своей трубой в джазовую студию, единственную тогда, – «Москворечье» на Каширке. Даже теперь, время от времени, я набираю на компьютере аккомпанемент – бас, фортепьяно, ударные, – и тихонько импровизирую в своей холостяцкой квартире в Чертанове. Но уже чаще не на трубе, а на губной гармонике. Я открыл для себя этот инструмент случайно и не расстаюсь с ним в своих скитаниях, японская гармошка всегда со мной в задней сумке мотоцикла. Но сейчас она была у меня в кармане джинсов: ведь я знал, куда иду.

Кто-то хлопнул меня по плечу, и я обернулся: Леша, вчерашний неудачливый байкер.

– Привет! Подсаживайся, чего один скучаешь, как неродной!

– Спасибо, Леша. Болит нога, вижу, хромаешь?

– Куда она от меня денется! А ты что водичку пьешь, – на байке? Давай к нам, у нас пивко безалкогольное.

Я оглядел через зал их компанию за сдвинутыми столиками: десяток человек, большинство в байкерском прикиде, несколько знакомых со вчерашнего вечера лиц, среди девушек – Галя, смотрит, улыбается. Я помахал им рукой. Некоторые мне ответили.

– Подсяду позже, спасибо, Леха.

Мне было хорошо здесь, все понятно и спокойно – джазовый ритм, родные звуки блюза, свобода в душе и радость. Здесь я отходил от утренней жадности, хамства и хищности людей. Но, возможно, они сейчас тоже были иными – в своих семьях, с любимыми, – добрыми, ласковыми, отзывчивыми. Всех нас создал один Господь, и осуждать кого-то – не нам. Но защититься мы обязаны, на то он нас и создал – выживать.

Тромбонист соскочил с эстрады. Пока солировал клавишник, он протиснулся к бару и сел рядом со мной. Показал бармену пальцем, что ему надо, и забулькал из горлышка газировкой. Осушив половину бутылки, перевел дух, влажными глазами глядя на меня. Я не выдержал: