Чтение онлайн

В квартире Журко — гость: из далекой Белоруссии приехал навестить блудного сына отец. После длительной, считай, в четверть века разлуки. Он заметно постарел за годы, прожитые без старшего сына, но по–прежнему кряжист и энергичен и по–прежнему, несмотря на свое псаломничье звание, увлекается рыбной ловлей. Первым его вопросом при встрече с сыном было, а есть ли в окрестностях Моздока озеро или речка и если есть, то какая в них водится рыба? Услышав в ответ, что речка есть и не речка даже, а целая река с сомами, осетрами и сазанами, Андрей Миронович (по–уличному Шалаш — так его прозвали односельчане за пристрастие к ночовкам в шалашах) сходу принялся готовить рыболовную снасть.

— Где у вас тут конюшня? — обратился он на следующий день к своей невестке, доставая из фанерного чемоданчика жестяную банку из–под монпансье с запасом крючков, грузил и поплавков.

Сона покраснела и что–то прошептала в ответ, потупив перед свекром взор блестящих, окаймленных длинными ресницами глаз. «Пригожая женщина», — отметил про себя старший Журко, не без удовольствия окидывая взглядом серых, как у сына, глаз ее стройную, почти девичью фигуру.

— Что ты, дочка, шепчешь? Может, горло застудила? — удивился свекор, всего лишь несколько минут назад слышавший за перегородкой ее вполне нормальный голос, когда она провожала на службу мужа. Сона еще мучительней покраснела и отрицательно покачала головой, отвергая предположение свекра о потере голоса.

— Наш закон, — прошептала она, стараясь не глядеть на него.

Но Шалаш был туговат на ухо и не расслышал ее ответа.

— Надо приготовить отвар из мальвы, — авторитетно заявил он, поглаживая тронутую сединой бороду и забывая, что разговаривает с врачом. — Растет у вас тут мальва?

Сона все так же молча кивнула головой.

— Добре, я тебя в один момент вылечу, — пообещал белорус, надевая на свои широченные плечи «вопратку» и готовясь идти искать лечебную траву. Но тут в дверях появился еще один гость, и он вынужден был задержаться на некоторое время.

Это был Казбек. Пропыленный, загорелый, голодный.

— Сона, скорей покорми меня, пока я не съел собственную голову, — оказал он, поздоровавшись с бородатым стариком.

Сона снова кивнула головой и вышла из зала на кухню, а старик доверительно сообщил юноше о болезни его сестры:

— Охрипла она, понимаешь? Надо лекарство от простуды.

Казбек рассмеялся.

— Ты чего? — удивился Шалаш. — Человек захворал, а тебе смешно.

— Да ведь охрипла она, дада, не от простуды, — продолжал улыбаться Казбек.

— А отчего?

— От вас.

— Как это — от меня?

— Очень просто. Вы — отец Степана, ее мужа, значит, для Сона — ЛАДЖЫ ФЫД, то есть свекор, а в присутствии свекра сноха, то есть ЧЫНДЗ по–осетински, должна быть нема, как рыба. Ха–ха–ха! — захохотал, не удержался Казбек. — У нас на хуторе мой родственник Чора рассказывал про осетинскую сноху, у которой умер больной свекр. Разбитый параличем старик скончался от жажды, а сноха так и не посмела спросить у него, не нужно ли ему воды подать? Клянусь законом Фарадея, сам я не умру от голода, если даже сестра и в самом деле разучилась говорить в мое отсутствие, — с этими словами он отправился на кухню.

«Ну и порядки! — покачал головой белоруссий житель, — с собственной невесткой не поговоришь по–людски». Он задумался, вспомнив родную Кочаниху и все свое семейство. А может, это и хорошо, что невестка не смеет пикнуть при свекре? Им только дай волю, они на голову сядут.

— Ты зачем приехал? — услышал он спустя некоторое время приглушенный невесткин голос.

— За трансформатором. Скоро электростанцию пускать будем.

— Я слышала, тебя из–за этого электричества бандиты убить хотели.

— Это не меня, а Кузьму Вырву: мужа тетки Ольги, — схитрил Казбек, чтоб не волновать сестру.

— Какой Ольги? — насторожилась та.

— Да той самой казачки, что в абреках у Зелимхана была, а в гражданскую войну против Бичерахова воевала, я тебе же про нее рассказывал. Красивая ужасно, а вот в жизни не повезло.

— Почему не повезло?

— А потому, что муж дурак — это раз, а во–вторых, Денис Невдашов говорил, человек ее один крепко обидел.

— Какой человек?

— Командир сотни, в которой она санитаркой служила. Любила она его сильно. Когда ранен был, от постели не отходила. Такая пара была — загляденье. Да вот беда — командир тот женат оказался. Когда Моздок освободили, он к жене ушел, а Ольге пришлось возвратиться к своему дураку в Стодеревскую. Я сам слышал, как она Денису говорила: «Случись иначе, я, может быть, в Сибирь отправилась бы — не охнула».

— Чтоб она отправилась в очаг Барастыра! — голос у Сона зазвенел вдруг натянутой до предела струной, и в следующее мгновение она метнулась из кухни мимо своего свекра в спальню с прижатыми к глазам ладонями. Следом за нею вышел и ее брат с куском хлеба в руке и выражением растерянности на лице.

— Что это она? — спросил у него приезжий свойственник.

— Кто ее знает, — пожал плечами Казбек. — Как говорит наш Чора, бойся наводнения и в сухом русле. Наверно, жалко стало несчастную женщину. А вы куда собрались, дада?

— Да хотел пойти мальву поискать и заодно коня.

— Зачем конь?

— Конского волоса добыть для лески.

— Вы рыбак? — удивился Казбек. — А разве псаломщикам можно?

— Можно. Да я уже и не псаломщик. Меня архиепископ наш витебский отец Владимир снял с посады.

— За что?

— За вольнодумство и грешную охоту к рыбалке. Я ему говорю, что и апостолы, дескать, ученики Христовы, промышляли рыбным делом, а он мне: «В апостолы метишь, раб божий? А сам со слугами черта связался». Это он мне за то, что я в шалаше прятал политического в семнадцатом году.

— Так ведь и я рыбак! — обрадовался Казбек. — Пойдемте, я покажу, где пасутся лошади, а потом на Терек сходим.

— Пойдем так пойдем. А как же она? — мотнул старый рыболов головой в сторожу спальни.

— А что ей сделается, — махнул рукой Казбек. — Поплачет и перестанет, не впервые, чай.

— Надо бы ее успокоить,

— Кого, Сона? Да ее теперь сам Уастырджи не успокоит, пока Степан не придет со службы. И что я такого оказал? Чудно: хоть не упоминай про эту самую тетку Ольгу — сразу в слезы.

— Видно, не надо и упоминать, раз такое дело, — сделал вывод Шалаш и, выйдя в коридор, стал обувать раки — легкие, сплетенные из ремешков лапти, подшитые снизу сыромятной кожей. «В Белоруссии тоже, видать, не все в сапогах ходят», — отметил про себя Казбек, выходя в коридор вслед за ним и доедая на ходу хлеб.

По городу шли, прячась от горячего солнца в тени акаций.

— И как вы тут живете в этом пекле? — посетовал белорусский житель, отирая взмокшую шею рукавом своей заношенной «вопратки» — кургузого пиджачка из домотканого материала. — И пылюка — дышать нечем.