Чтение онлайн

С таким примерно настроением подкатили однажды утром юные сыны Кавказа к древней матушке–столице, сверкающей на солнце своими сороками сороков златоглавых храмов. Правда, сами они сорок сороков не видели, так как находились в это время в «собачьих ящиках» — железных отсеках под полом вагона, в которые были вынуждены перебраться с крыши, чтобы сбить со следа преследующего их жулика, а еще — от зорких глаз шныряющих на всех станциях стрелков охраны транспортного ОГПУ с красными повязками на рукавах гимнастерок. Жаль, конечно, но впереди еще много времени, и они успеют налюбоваться древней столицей, лишь бы благополучно выбраться из–под вагона на конечной остановке. Это им удалось, и они, смешавшись с толпой пассажиров, направились к зданию вокзала с красным полотнищем на фронтоне: «Даешь смычку города и деревни!»

Вот это народищу! И на перроне, и в залах ожидания, и на привокзальной площади. Куда ни сунься — везде люди, пролетки, автомобили. И шум такой стоит вокруг — как на мельнице Евлампия Ежова, когда поставы настроены на крупный помол. Громыхают трамваи, дилинькая электрическими звонками, дудят машины, цокают подковами извозчичьи лошади. И все куда–то спешат, спешат, спешат — и люди, и лошади, и трамваи.

Трофим растерялся: как в такой кутерьме разыскать Сухаревскую площадь, где его будет ждать нужный человек? Мимо пробежал босоногий, такой же, как и в Моздоке, мальчишка.

— Читайте «Известия»! — кричал он, размахивая газетой. — «В подвалах Киевско–Печерской лавры обнаружен ценнейший клад — полтора пуда золота, сорок пудов серебра и много драгоценных камней! Президиум ВУЦИК постановил передать все найденные ценности Центральной комиссии помощи детям»! Читайте в номере! Читайте в номере! — он на ходу сунул газету в Трофимову руку. — Гони алтын!

— Не надо мне твоего номера, — отмахнулся от газеты Трофим. — Я как–нибудь и без него проживу.

— Сразу видно — деревня, — поморщился подросток, забирая газету. — Ведь тут животрепещущие новости. Вот смотри: «По сообщению из Мексики, возобновил свою деятельность потухший вулкан Попокатепетль…» а вот: «В госцирке начались выступления сына знаменитого дрессировщика Анатолия Дурова — Анатолия Анатольевича Дурова с группой хищных животных»…

— А насчет аквариума там ничего не прописано? — перебил распространителя новостей Трофим.

— Какого аквариума? — удивился тот. — В зоологическом саду?

— Да нет, на Сухаревской площади. В нем, говорят, русалка сидит дрессированная.

— На Сухаревке? Русалка? — вытаращился мальчишка. — Да разве русалки бывают? Они ведь только в сказках.

— Стало быть, бывают, — вздохнул Трофим. — Вот только как ее найти, эту Сухаревку?

— А ты не врешь?

— Ну да, — скривился Трофим, — очень мне нужно было тащиться за две тыщи верст, чтобы врать тебе.

У парнишки заблестели глаза:

— Настоящая русалка?

— А то какая еще.

— И с рыбьим хвостом?

— Как полагается.

— Вы подождите немного, я остальные газеты быстренько распродам и сведу вас на Сухаревку. Ага?

— Ага, — согласился Трофим.

Мальчишка побежал дальше, энергичнее прежнего размахивая над головой газетой: «Налетайте, покупайте! Дуров — в Москве с группой хищных русалок…»

Шлемка расхохотался:

— Вот дает пацан! Зверей с русалками перепутал. Ты что, нарочно ему?

— Да нет, в самом деле, — ответил Трофим. — Мне нэпман мой так и сказал: «Найдешь на Сухаревской площади аквариум с русалкой и скажешь его хозяину: «Привет от Кости!» А он сведет тебя к брату»..

— А почему не сразу к брату? Дал бы адрес — и все.

— Почем я знаю? — дернул плечом Трофим.

— Но ты хоть знаешь, что везешь в ней? — тронул Шлемка носком ботинка стоящую на мостовой корзину. — А то одному такому подсунули чемодан, отвези, мол, туда–то и туда–то, а в нем, когда открыли — отрезанная человечья голова…

— В моей головы нет, — усмехнулся Трофим, — при мне гостинцы в нее складали: варенье, сушку разную, да книжки старые. А вот зачем везти всю эту хурду–мурду за тридевять земель — хоть убей не понимаю.

Это его недоумение еще больше усилилось, когда они с Шлемкой, сопровождаемые юным газетчиком, достигли наконец желаемой площади. Чего на ней только не было! Разве птичьего молока? Варенья — сколько хочешь и какого хочешь, сухофруктов — любых, книг — целые кипы. А сколько клеток с попугаями, канарейками, чижами и прочей певчей живностью! И над всей этой огромной толкучкой невообразимый гул, словно собрались сюда люди повторить опыт с вавилонской башней.

Да вот же и башня! Чем не вавилонская? Высокая, островерхая, с часами под куполом.

— Вот, гражданин, образ владимирского письма, — тычет узким пальцем в предлагаемую покупателю иконку сам уже немолодой продавец–антиквар у входа в свою палатку, стоящую в ряду других палаток на всю длину рыночной площади — от одних афишных тумб до других, — он сам похож на образ восхваляемого им «Нерукотворного спаса». Благообразное, бледное лицо с большими серыми глазами, раздвоенная на конце темнорусая бородка, подстриженные в скобку волосы дополняли сходство. Тихий вкрадчивый голос лез покупателю в душу, а заодно и в его карман. — Не извольте сомневаться, почтеннейший. Вы вглядитесь позорче в лик сей: дониконианская манера изображения.

— Ну уж и дониконианская? — возражает покупатель. — А сколько просишь?

— По своей цене отдам: сто целковых, благодетель.

— Сто целковых? Побойся бога! Лик–то потрескан и доска шашнем тронута, зрак мутный. Красная цена — четвертак.

— Не могу–с, благодетель, не могу–с, — прижимая руки к груди, сокрушенно качает головой продавец. — В кои годы господь послал такое сокровище — и отдавать даром? Лик как лик, древний, оттого и потрескался. Сам на него, благодетель, молюсь только по большим праздникам — в душевный трепет и умиление приводит сей дивный взгляд, а вы говорите: «Зрак мутный». Вдохновенный лик. Как можно четвертную за него предлагать?

— Мороженое! Кому мороженое? Сливочно–шоколадное! — раздается с другой стороны зычный голос молодого торговца с кадкой на голове, заглушая торг «дониконианского» шедевра, изготовленного третьего дня спившимся живописцем в одной из трущоб Хитрова рынка.

Звонкому голосу продавца мороженого, как геликон флейте, вторит монотонный голос владельца «панорамы» — фанерного ящика с линзой в стенке, поставленного наподобие фотоаппарата на деревянную треногу и накрытого рядном.

— Всего три копейки за сеанс! Спешите, православные, посмотреть «Смерть и воскрешение господа нашего Иисуса Христа». Желающие могут посмотреть и другие картины: «Нашествие Наполеона на Москву» или «Бой с белыми в Крыму» — все в дыму и ничего не видно. Агррромадная страсть! Имеются так же современные парижские красавицы–русалки — оччень поучительно…

Маленький, юркий, кривой на один глаз, он так и буравит толпу уцелевшим блестящим, как черная бусина, глазом. Свое фанерное детище называет «аппаратом», а себя — на европейский лад «маэстро».

К ящику подошел молодой рабочий в новой, с лакированным козырьком фуражке.

— Вам «Житие святого Евстафия»? — спросил маэстро.

— Не, давай русалок, — ответил рабочий, приникая глазом к смотровому отверстию, и тотчас заржал, как молодой жеребчик: — Ну и русалки, ха–ха!

— Учитесь, молодой человек, набирайтесь ума–разума, — проводил его маэстро напутственно.