Чтение онлайн

– Одоо монголоор ярьна (сейчас будем говорить по-монгольски).

Лучше всех говорил по-монгольски Димка, но он был не бойкий человек. На выручку пришла Машка:

– Бид монгол соёл судалж байна (мы изучаем монгольскую культуру), – произнесла она и торжественно замолчала.

После третьей «полный-полный наливай» японского виски заговорила и Лена:

– Понимаете, никто мне не может сказать, где могли бы храниться дайари дедушки, – когда Лена не находила монгольских слов, у нее вылезали английские.

– Одрийн тэмдэглэл (дневник), – помог ей Димка.

– Да, одлийн тэмдэглэл, – Лена немного картавила. – Но они точно в Монголии. Мне Хольценбоген сказал.

При слове «хольценбоген» Машка и Димка одновременно повернули головы к Лене и внимательно на нее посмотрели.

– Вы чего? Его правда Хольценбоген зовут. Ученика дедушки.

– Я знаю Хольценбогена. Леонид Борисович? – появилась из соседней комнаты дочь академика. Она примеряла дэли, которое ей шила жена Отгонбаяра.

– Да, – неуверенно подтвердила Лена.

– Он – первый муж второй жены моего брата. Третьего.

Убедившись, что Питер – город маленький, стали прощаться.

– Отгонбаяр просит вас быть завтра утром дома. Он заедет, – подытожила дочь академика, закуривая и призывая такси.

– А… – не успела задать вопрос Лена,

– Не знаю! – отрезала дочь.

13.

Лена прождала все утро. Никакого господина Отгонбаяра не было и в помине. Машка и Димка ушли на занятия. Лена заснула. Отгонбаяр появился около часа дня.

– Явна! (Поедем)!

Внизу ждала машина. За рулем сидел юноша. Кажется, сын Отгонбаяра, он вчера мелькал. Тут и Ульрих бы не помешал, – мелькнуло в Лениной голове.

Ехали долго. По худону.

В русском языке нет полного эквивалента этого слова. Монголия – кочевая страна. Поэтому многие монгольские термины, которые европеец может понять как пространство, означают совокупность людей. Например, «улс» (государство, страна) – не местность, а народ этого государства. «Аймак» – не район, а люди, которые объединены административной организацией. А вот «худон» – это местность. Основное его значение – противоположность городу и оседлым поселениям людей.

В общем, приехали в полную противоположность городу. Степь и несколько юрт. Из одной вышел мужчина. Поговорив с Отгонбаяром, сел в машину, и они опять поехали в еще бoльший худон. Лена давно перестала что-то понимать и добиваться объяснений. Было жарко, хотелось есть. Она была в полусне, голова болталась, как на ниточке. Приехали еще к каким-то юртам. Появилась лысая старушка. Мужчина поговорил с ней. Она пошла переоделась и села в машину. Развернулись и поехали назад – туда, где жил мужчина. Все вошли в его юрту. Старушка порылась в сундуке и вытащила четыре тяжеленные амбарные книги. «Дневники И. А. Ефремова. 1946 г. По Монголии» было написано на них. И номера томов – I, II, III, IV – римскими цифрами.

1.

Лысую старушку звали тетушка Дондог. Она была симпатичная, без зубов и любила петь русские песни. Последнее выяснилось во время пира по случаю обретения дневников, который случился тут же, в юрте ее внука. Отгонбаяр вытащил почетную бутылку водки. Вот предусмотрительный и запасливый человек! Лена же отправилась на поиски с пустыми руками. Дура. Она сидела совершенно ошалевшая. То громко смеялась, то что-то доказывала господину Отгонбаяру на ломанном монгольском, то пела «Баргузин» с тетушкой Дондог. Напилась. Вообще-то, Лена водку не пила. В том смысле, что не любила. Но, конечно, пила, потому что приходилось…

Оказалось вот что. Эта лысая Дондо-эмэ, как ее звали все вокруг, еще девочкой была помощницей повара в экспедиции Ефремова. А заодно и переводчицей. Потому что она была бурятка и хорошо знала русский язык. Дядька Ваня – такое у Ефремова было прозвище в экспедиции – девочку любил. Учил ее математике, показывал редкие растения, камни. Она запоминала все сходу, была смышленой. Дондог привязалась к дядьке Ване, бегала за ним, как козленок за маткой. Он обещал взять ее в Москву учиться, говорил: «Будешь важная такая, в очках, первый монгольский палеонтолог». Девочка смеялась и верила. А потом его срочно вызвали в Москву.

– Возьми эти тетради и никому не отдавай, – поручил он ей. – Особенно не давай Пегов-гуаю. Даже не показывай, что они у тебя есть. Я вернусь и заберу.

И не вернулся. Дондог палеонтологом не стала. Прирабатывала в основном домработницей. Стирала, убирала, плюшки пекла. Она всю жизнь хранила эти тетради. Хотела отдать в Академию наук, да сомневалась. Вдруг там засел как раз Пегов-гуай или кто-то из его друзей. А тут внучка! Внучка – это святое дело. Да еще «Баргузин» так браво поет. Внучке она отдаст. «Бери, внучка, бери, только Пегов-гуаю не отдавай!» – наказывала Дондо-эмэ, не утирая слез, которые катились и катились из ее подслеповатых глаз.

2.

Всю зиму Лена читала дневники. Мияки тихо приносила ей чай с печеньем. Ходила на цыпочках. Упорный труд был ей понятен.

Перед Леной лежали четыре огромные тетради, исписанные мелким почерком чернильным карандашом. Тьма разных терминов, и латинских в том числе, немыслимые сокращения, вставки, исправления, какие-то непонятные значки, рисунки… Лена все это переносила на компьютер. К почерку она постепенно привыкла, стала понимать некоторые аббревиатуры и лигатуры, разбираться во всяких «93 градуса восточной долготы». Термины можно было посмотреть в интернете. Аллювий старичный, полиморфизм, слоистость градационная и флиши стали ей как родные.

Местами в дневниках встречались записи бытового или даже художественного характера. Дедушка писал о докторе Соболевой, которая во время чумы 1945 г. ушла на карантин с больным монгольским мальчиком. Они жили в одинокой юрте, дым из трубы показывал, что живы. Если бы дым не появился, их должны были сжечь. Оба выздоровели и жили еще долго. Лена вспомнила питерского участкового врача, милую киргизку. «Может, мне вот это лекарство попить? – как-то спросила ее мама. – Говорят, помогает». – «Пей, пей. Хороший», – закивала головой киргизка.

Были в дневниках и забавные пассажи. Однажды экспедиции встретилась беременная женщина, которая шла на моление в монастырь. По дороге стала рожать. Их шофер, самый бывалый из всех членов экспедиции, сжал зубы и принял младенца. Женщина не пикнула. Только спросила, как зовут шофера.

– Константин Иваныч, – ответил Иван Антоныч.

– Константин Иваныч, – сказала женщина, показывая на младенца. Так она назвала сына.

«Жив ли монгольский Константин Иваныч? – подумала Лена. – Времени прошло много». Иногда ей хотелось смеяться над этим, иногда плакать. Дед даже в дневниках писал ярко. Но главное, расшифровка бесконечных «восточной долготы» и «северной широты» указывала на то, что надо ехать в Гоби. Там остались динозавровые сокровища. Экспедиция забрала не все, спрятала несколько ящиков. Старик Пурвэ должен был помнить… Лама Содном точно знал… Неужели всё исчезло за эти годы? Не может быть, решила Лена.