Чтение онлайн

Полагаю, что я не смог бы отблагодарить двух переводчиков «Бардо Тхедола» — ламу Кази Дава-Сам-дупа и д-ра Эванса-Вентца лучше, чем попыткои с помощью комментария сделать немного более понятным для западного ума замечательныи мир идеи и проблем, составляющих содержание этого трактата. Не сомневаюсь, что все, кто будет читать эту книгу внимательно и, отбросив предрассудки, проникнется ее учениями, будут немало вознаграждены.

«Бардо Тхедол», удачно названныи его редактором д-ром У. И. Эвансом-Вентцем «Тибетская книга мертвых», произвел сенсацию в англоязычных странах, когда в 1927 г. вышло его первое издание. Он принадлежит к такому роду литературных произведении, которые интересуют не только специалистов в облсти буддизма Махаяны, но благодаря их глубокои человечности и еще более глубокому проникновению в тайны человеческой души особенно привлекают читателей-неспециалистов, стремящихся расширить свои знания о жизни.

В течение многих лет со времени первого опубликования «Бардо Тхёдол» был моим постоянным спутником, и ему я обязан не только многими направляющими идеями и открытиями, но также многими глубокими прозрениями.

В отличие от «Египетской книги мертвых», которая всегда побуждала говорить или слишком много или слишком мало, «Бардо Тхёдол» излагает понятную философию, обращенную к обычным людям, а не к богам или к первобытному человеку. Философия «Бардо Тхёдола» отражает главные положения буддийской критической психологии, и можно с уверенностью сказать, что, как таковая, она несравненно выше других философских учений. Не только «гневные», но также и «мирные» божества мыслятся как сансарические проекции человеческой психики, что для просвещенного европейца кажется слишком очевидным, потому что напоминает ему о его собственных примитивных упрощениях. Но хотя европеец может легко признавать эти божества проекциями, он, в отличие от «Бардо Тхедола», никак не может одновременно считать их реальными, пото му что некоторые самые главные метафизические концепции трактата ставят как образованных, так и малообразованных европеицев в затруднительное положение. В «Бардо Тхедоле» на каждои странице при сутствует хотя и не выраженная, но подразумеваемая мысль об антиномичности всех метафизических утверждении, а также идея качественного различия разных уровнеи сознания и метафизических реальностеи, ими обусловливаемых. Эта необычная книга основывается не на ограничительном принципе европеиского мышления — «или то, или это», но на величественно-утвердительном. Такои взгляд может вызвать возражения западного философа, так как Запад предпочитает ясность и недвусмысленность; и поэтому один западный философ будет отстаивать утверждение о том, что «Бог есть», а другой с таким же усердием будет отрицать существование Бога.

Что же скажут эти два коллеги-противника, встретившись с таким высказыванием: «Когда ты поймешь, что пустота твоего ума есть Состояние Будды и что Состояние Будды есть твое собственное сознание, ты сольешься с божественным умом Будды”?

Боюсь, что такое утверждение не будет принято нашей западной философией, как и нашей теологией. «Бардо Тхёдол» выражает мировоззрение, в максимальной степени основывающееся на психологии, но у нас философия и теология все еще находятся на средневековом допсихологическом уровне, когда утверждения слушают, разъясняют, защищают, критикуют, обсуждают, в то же время, с общего согласия, исключая из сферы дискуссий их источники.

Тем не менее метафизические взгляды являются выражением души и поэтому относятся к сфере психологии. 3ападному уму, который умеряет свою известную раздражительность рабской приверженностью к «рациональным» объяснениям, эта очевидная истина кажется слишком очевидной или же рассматривается им как недопустимое отрицание метафизической «истины». Когда европеец слышит слово «психологический», оно всегда означает для него «только психологический». Для него «душа» — нечто маленькое, не заслуживающее внимания, жалкое, личное, субъективное и еще многое другое. И поэтому вместо слова «душа» он предпочитает употреблять слово «ум», хотя склонен в то же время делать вид относительно того или иного утверждения, которое в действительности может быть очень субъективным, что он расценивает его как исходящее от ума, разумеется, от «универсального ума» или даже (в крайнем случае) от самого Абсолюта. Эта довольно глупая самоуверенность, вероятно, служит компенсацией прискорбной приниженности души. Это почти то же самое, что было сказано Анатолем Франсом в его «Острове пингвинов» устами Екатерины Александрийской, дающей совет Богу: «Дай им душу, но маленькую», что можно считать заслуженной оценкой всего западного мира.

Именно душа с помощью присутствующей в ней божественной творческой силы судит о метафизических вещах; она проводит различия между метафизическими сущностями. Она не только условие метафизической реальности. Она сама эта реальность [7] . «Бардо Тхёдол» начинается с провозглашения этой великой психологической истины. «Бардо Тхёдол» — не книга о погребальном ритуале, а собрание наставлений для умерших, путеводитель в мир Бардо с его меняющимися явлениями, пребывание в котором длится 49 дней после смерти до нового воплощения. Если мы на какой-то момент абстрагируемся от вневременности души (которая на Востоке воспринимается как самоочевидный факт), то, читая «Бардо Тхёдол», сможем легко представить себя на месте умершего и будем внимательно вчитываться в излагаемое в начале книги учение, к которому относится вышеприведенная выдержка. Затем будут произнесены отнюдь не высокомерно, а увещевательно следующие слова:

«О высокородный (имярек), внимай! Сейчас ты видишь Высшую Истину как слияние Ясного Света.

Познай ее. О высокородный, твой ум сейчас пустой своей действительной природе. Он не имеет никаких качеств. Он бесцветный. Он, действительно, пустой и является Всеблагой Реальностью.

Твой ум, который сейчас пустой, не есть, однако, ничто, но является умом, не знающим преград, ясным, сияющим, экстатическим и исполненным блаженства. Он является самим сознанием, Всеблагим Буддой»

Осознание этого есть состояние совершенного Просветления, состояния Дхармакаи, или, пользуясь ншим языком, творческое основание всех метафизических концепции, оно есть сознание как невидимое, неосязаемое проявление ДУШИ. «Пустота» есть состояние, трансцендентное всем утверждениям. Все многообразие ее проявлении все еще скрыто в душе.

Далее мы читаем:

«Твое сознание, сияющее, пустое и неотделимое от Великого Лучезарного Тела, не рождено и не уми___ет и является Вечным Светом — Буддои Амитабхои».

Душа, или, как здесь, сознание, безусловно, не есть что-то маленькое, а есть само сияющее божество. „Западныи человек воспринимает это утверждение как очень опасное, если не явно кощунственное, или же, не долго думая, соглашается с ним, и тогда его одолевает теософская разновидность гордыни. Так или иначе мы всегда занимаем неверную позицию в этих вопросах. Но если мы сможем обуздать себя настолко, чтобы воздерживаться от нашеи главнои ошибки — всегда хотеть делать что-то с вещами и затем находить им практическое применение, быть может, мы преуспеем в усвоении этих важных для нас истин или по краинеи мере по справедливости оценим великии «Бардо Тхедол», открывающии умершему величаишую истину о том, что даже боги являются сиянием и отражением нашеи души. Поэтому для человека на Востоке ни одно солнце не заслоняется, в то время как христианин будет чувствовать себя так, как будто у него «отняли» Бога, хотя его душа является светом Бога, а Бог является душои.

Восток может понять этот парадокс лучше страдальца Ангела Силезского, хотя в области психологии он бы намного опережал свое время даже сеичас.

Мудрость «Бардо Тхедола» в том, что он внушает умершему мысль о примате души, так как это есть та самая вещь, которую жизнь нам не раскрывает.

Мы окружены вещами, которые теснят и угнетают, и потому не имеем возможности, находясь среди данных нам вещеи, задуматься над тем, кто же их нам дал.

Но умершии освобождается от вещеи, и цель наставлении — помочь ему в этом. Если мы станем на его место, то будем вознаграждены не меньше, так как с первых же строк узнаем, что создатель всех данных нам вещеи существует в нас самих. Это есть та истина относительно самого великого и самого малого, которая, несмотря на все доказательства, остется непознаннои, хотя часто очень важно, даже жизненно необходимо знать ее. Такое знание, несомненно, пригодно только для созерцателеи, желающих познать смысл существования, для всех тех, кто в душе является гностиком и поэтому верит в Спасителя, которыи, как и Спаситель мандеев, называет себя «гнозисом жизни» (Манда-д-Хаия). Если нам не удается увидеть мир, как «данныи», нужно, вероятно, совершить поворот на 180 градусов, пожертвовав многим, и тогда мы сможем посмотреть на мир как «данныи» самои природои души. Гораздо проще, драматичнее, более впечатляюще и, следовательно, более убедительно смотреть на все вещи как на случающиеся со мнои, чем наблюдать, как я их такими делаю. Фактически животная природа человека мешает ему видеть себя создателем окружающего его мира. Поэтому попытка стать на такую точку зрения всегда была предметом таиных посвящении, заканчивающихся, как правило, символическои смертью, которая была символом полного обновления. Наставления «Бардо Тхедола» даются умершему, чтобы напомнить ему о посвящении и поучениях его гуру, так как наставления фактически есть не что иное, как посвящение умершего в мир Бардо, так же как посвящение при жизни является подготовкой к жизни в запредельном мире. Такова была цель всех мистериальных культов, начиная с египетских и элевсинских.

Однако запредельный мир, в который посвящают живущих, не есть мир, обретаемый после смерти, а есть поворот в стремлениях и взглядах — психологическое запредельное, или, пользуясь христианскими терминами, искуплени от рабства и греха. Искупление есть отделение избавление от тьмы подсознательного. Оно приводило к озарению и раскрепощению, к победе и возвышению над всеми «данными» вещами! Таким образом, « Бардо Тхёдол », как понимает его и д-р Эванс-Вентц, есть трактат о посвящении, цель которого вернуть душе ее божественную природу, утраченную дри рождении. Обращает на себя внимание то, что восточные религиозные трактаты всегда начинаются с самого главного, с провозглашения высших принципов, а у нас это делается в конце трактата. Так, у Апулея Луций почитается как Гелиос в самом конце. Таким образом, «Бардо Тхёдол» посвящает в ряд нисходящих состояний, заканчивающихся новым рождением. На Западе единственное практикуемое сейчас посвящение — это анализ подсознательного, применяемый врачами в терапевтических целях. Это проникновение в нижние слои сознания есть разновидность умственной майевтики в сократовском смысле, выявление того, что находится в зародышевом состоянии, скрыто в подсознании и еще не проявилось. Вначале эта терапия имела вид фрейдовского психоанализа и касалась бессознательных половых Увлечений. Эта область соответствует последней, самой нижней ступени Бардо, называемой Сидпа Бардо, где оказывается умерший, не сумевший проникнуться учениями Чикхай Бардо и таким образом улучшить свою участь. Здесь он становится жертвой своих сексуальных влечений. Видя брачующиеся пары, он привлекается к ним. Это заканчивается тем, что он входит в утробу и рождается снова. Тогда же, как и следовало ожидать, начинает действовать эдипов комплекс. Тот, чья карма предопределяет ему родиться мужчиной, будет любить свою будущую мать, а к отцу питать ненависть и отвращение. И наоборот, будущая дочь будет испытывать влечение к своему будущему отцу и отвращение к матери. Европеец проходит через эту специфически фрейдовскую область, когда с помощью психоанализа раскрывается содержание его подсознания, но проходит в обратном направлении — от детских сексуальных влечений до внутриутробного состояния. В психоаналитических кругах было высказано мнение, что сама травма наносится в основном во время родов — более того, психоаналитики даже утверждают, что могут доказать существование памяти о внутриутробной жизни. Дальше этого западный ум, к сожалению, пойти не может. Я говорю «к сожалению» потому, что ведь стремятся с помощью фрейдовского психоанализа проникнуть далее так называемых внутриутробных переживаний. Если бы эта смелая попытка увенчалась успехом, безусловно, можно было бы выйти за пределы Сидпа-Бардо и проникнуть еще дальше — в нижние области Чёньид Бардо. Ясно, что это невозможно сделать ____ существующих биологических знаниях. Для этого требуется философская подготовка, совершенно отличная от современных научных представлений. Но если бы этот экскурс в прошлое продолжался, он, несомненно, привел бы к постулированию довнутриутробного существования, то есть жизни в Бардо, при условии обнаружения по крайней мере какого-то следа этого опыта. Как бы то ни было, психоаналитики всегда могли говорить только предположительно о следах внутриутробных переживаний, и даже пресловутая «родовая травма» остается таким же ничего не объясняющим трюизмом, как утверждение о том, что жизнь есть болезнь с неблагоприятным прогнозом,потому что она заканчивается смертью.

Фрейдовский психоанализ во всех его главных аспектах никогда не проникал дальше переживаний Сидпа Бардо, то есть он не мог оторваться от области сексуальных влечений и подобных «противоречащих здравому смыслу» наклонностей, вызывающих страхи другие аффективные состояния. Тем не менее теория Фрейда является первой на Западе попыткой исследовать как бы снизу, из сферы животных инстинктов, область психики, называемую в тантрийском ламаизме Сидпа Бардо. Вполне объяснимый страх перед метафизикой мешал Фрейду проникнуть в область «оккультного». Следует добавить, что в Сидпа Бардо (если признать существование этого психологического состояния) умершего носит с места на место сильный кармический ветер до тех пор, пока он не приблизится к материнской утробе. Это означает, что из Сидпа нельзя возвратиться назад, потому что непреодолимое стремление вниз, в область животных инстинктов, к новому физическому рождению закрывает доступ в Чёньи___ То есть тот, кто проникает в область бессознательного, имея только биологические представления о нем, застревает в сфере инстинктов и не может продвинуться дальше, будучи постоянно увлекаем назад в область физического. Поэтому фрейдовская теория никаких других выводов, кроме в общем отрицательной оценки бессознательного, сделать не может, ограничиваясь утверждением: «это есть не что иное, как...» В то же время нужно признать, что такое понимание человеческой психики чисто западное, только оно выражено более грубо, более откровенно и более жестко, чем осмелились бы выразить другие, хотя их мнения по существу не отличаются от этого взгляда. В отношении же того, какая роль в этой связи отводится «уму», мы только можем надеяться, что он приведет убедительные доказательства. Но, как отмечал с сожалением даже Макс Шелер, способности этого «ума», мягко говоря, сомнительны.