Чтение онлайн

Мы, 3-й батальон, следовали за передовыми дивизиями, предположительно за 19-й танковой дивизией. Наша дорога шла по сувалкинскому выступу, затем на севере по Литве, которую оккупировал СССР До переправы через Мемель (по-литовски Немунас) у Олиты с врагом мы не встречались. Там были только приграничные бои. К сожалению, на второй или третий день у нашего танка сломалась коробка передач. Как это было принято в танковых войсках, командир роты пересел в другой танк, а наш оставил стоять. Мы надеялись, что нас скоро отвезут в мастерскую, но это заняло некоторое время. Мы стояли одни в бескрайних полях и очень боялись, что на нас нападут русские, выходящие из окружения. Наконец приехал эвакуатор. Мы пересекли Мемель у Меркена и приехали в мастерскую, я думаю, что она находилась около Лиды. Наш полк был в бою далеко впереди. Здесь было очень небезопасно, рассеянные русские, не только бегущие, но и воюющие, были повсюду. Встречи с врагом теперь происходили чаще. Деревня, в которой находилась мастерская, строго охранялась. Разведывательные отряды искали русских солдат. Там я был свидетелем ужасного события — у церковной стены были расстреляны трое русских партизан.

Наш танк скоро отремонтировали, и мы поехали на восток к нашей роте. Командир нашего танка, унтер-офицер, о котором мы с самого начала были не самого высокого мнения, все время затягивал наше возвращение в роту. Ему было страшно, он описывал нам свой опыт из французской кампании и рассказывал про ужасы войны. Он действительно пытался склонить нас к саботажу и возвращению танка в мастерскую с новыми повреждениями. Но он нас не разжалобил, и делать это мы отказались. Наконец мы догнали нашу роту, это было уже недалеко от Минска, там удался прорыв через укрепления на старой русской границе. Эти укрепления не сыграли для русских большой роли. Там не было тяжелых боев, потому что русские войска были дезорганизованы. Все это закончилось закрытием котла у Белостока и Минска.

Танк IV 12-й танковой дивизии въезжает в сильно разрушенный русский город. Командир в командирской башенке подвергался особенной опасности быть застреленным одним из многочисленных русских снайперов.

Столб дыма на горизонте говорит об идущем бое или о воздушном налете.

За первые шесть месяцев русской кампании в плен были взяты более трех миллионов русских солдат.

Моя рота много раз участвовала в боях при рассечении котла. Хотя в котле были уничтожены примерно 32 советские дивизии и примерно 2800 танков и хотя управление войсками у Красной армии было плохим на всех уровнях, мы все больше осознавали, что русский солдат воюет жестко и храбро. Генерал-лейтенант бундесвера в отставке Герд Нипольд точно написал в своей статье «Создание и боевой путь 12-й померанской танковой дивизии»: «Минск был обойден с севера, 28 июня 1941 года (!) части дивизии заняли северную часть города… Разгораются тяжелые бои с противником, который снова и снова пытается прорваться на восток или на север. Неожиданные атаки врага следуют с различных направлений. 12-я танковая дивизия, которая, западнее и юго-западнее Минска, также пытается сжать котел на запад, переходит от наступления к обороне и обратно. Потери значительно растут».

Мощнейший КВ-2, вооруженный 15,2-сантиметровой гаубицей, производил ужасающее впечатление. Но все-таки этот танк был слишком малоподвижный, чтобы быть опасным для быстрых немецких танков. Часто эти чудовища выходили из строя из-за технических дефектов.

Только 8,8-сантиметровая зенитная пушка, тяжелая артиллерия и штуки в начале русской кампании были в состоянии эффективно бороться с тяжелыми русскими танками КВ. Болотистая местность и технические проблемы также вынуждали эти чудовища останавливаться. На фотографии КВ-1 с эффективной 7,62-сантиметровой пушкой.

Танки и автомобили 12-й танковой дивизии в конце июня 1941 года входят в Минск, столицу Белоруссии.

Монументальный дом компартии в Минске. Перед ним стоит много немецких автомобилей. Знамя со свастикой укрывает серп и молот Советов.

Сгоревший Витебск после взятия его немецкой армией в середине июля 1941 года. Во многих больших русских городах деревянные дома все еще стояли почти в центре города. Из-за них пожары распространялись очень широко и уничтожали целые городские кварталы.

Во время этих боев я был заряжающим в танке командира роты. Я был недоволен тем, что мой товарищ Вегман стал наводчиком, хотя мы оба получили одинаковую подготовку. Он был на три года старше меня, это должно было быть причиной. Но быть в танке командира роты было поощрением. Однажды было очень жарко и снаружи, и внутри танка, бой затихал, и командир приказал открыть люки. Наводчик и заряжающий высунулись из люков и наслаждались свежим воздухом. Вдали еще был слышен звук боя. Неожиданный выстрел — и наводчик Вальтер Вегман осел в крови и рухнул обратно в башню танка. Он получил выстрел в голову, но был еще жив. Наконец приехали санитары, и на легкобронированном санитарном автомобиле его увезли. Чтобы продолжать бой, командир роты пересел в другой танк. Я остался в строю и в качестве командира повел танк на сборный пункт роты. На следующий день я занял место Вальтера как наводчика в командирском танке и оставался на этой должности долгое время. Вальтер Вегман остался жив. После долгого лечения его признали негодным к военной службе и уволили из вермахта. Мы встретились только после войны.

Наше продвижение замедлялось на глазах, и мы начинали понимать, что победа над Советским Союзом до наступления зимы, т. е. через десять недель, — это химера. У нас были тяжелые потери, прежде всего по причине нашего легкомыслия, как в случае с Вальтером.

Мы стояли в лесу и беспечно расположились вне танков. Артиллерийский налет убил нашего командира роты, обер-лейтенанта Обермана, и пять человек из боевого и колесного полувзвода нашей роты. Нам еще не хватало опыта.

После завершения боев в котле Минск — Белосток мы шли дальше через Смоленск до Вязьмы. Там погиб мой товарищ и друг Хайнц Берман.

Полк имел разведывательный взвод на легких танках Pz. II, им командовал лейтенант Броско, которого мы хорошо знали по Нойруппину. Он выбрал себе экипаж, Берман был его радистом. Его могила находится у железной дороги в Смоленск, в районе Орши.

Казалось, что после завершения боев в районе Смоленска немецкому военному руководству стало ясно, что взятие Москвы в ближайшее время невозможно, оно решило перенести основное наступление на Ленинград (из соображений престижа?) и перевело туда сильное наступательное соединение, 39-й армейский корпус.

Поэтому 21-я танковая дивизия, которая с боями прошла через Минск, Витебск, Смоленск и Ярцево, была остановлена у Вязьмы и оттуда переведена в район Ленинграда. Потери в дивизии были большие, оба стрелковых полка были ополовинены. 29-й танковый полк, в котором должно было быть 150 танков, имел только 88. Наш 3-й батальон был расформирован и распределен между 1-м и 2-м батальонами. Нас, остатки 9-й роты, перевели в 3-ю роту.

Перевод в группу армий «Север», 800-километровый восьмидневный марш своим ходом сначала на запад обратно в Смоленск, потом на север через Невель, Порхов, Новгород, Чудово, был для меня приятным событием. Мы, 29-й танковый полк, замыкали марш. Сначала мы двигались колоннами, но почти сразу растянулись и ехали на север одиночными машинами. Дорожные обозначения на марше были просто прекрасные, наш дивизионный тактический знак — мерседесовская звезда — указывал нам путь на север. Мы ехали в командирском танке. Мы были втроем: водитель, имя я не помню, радист — весельчак из Кельна, и я, наводчик. С каждым днем марш становился все более похож на экскурсию в незнакомой стране. Мы были в тылу, никакого врага, никаких злых начальников, была ранняя осень, мы получали все большее удовольствие от этой поездки. Каждый вечер мы останавливались в каком-нибудь населенном пункте, там были комендатура, полевая кухня и охрана.

Мы спали в танке и с утра продолжали нашу поездку на север, все время ориентируясь по нашим дивизионным тактическим знакам на дороге, которая была совсем неплохой. Водитель вел танк, а нам, двум оставшимся членам экипажа, было совсем нечего делать. Мы сидели спереди на башне танка, справа и слева от пушки, и рассматривали не знакомый нам север России.

Наш кельнский весельчак часами рассказывал нам свои приключения на кельнском карнавале.

Однажды начался дождь, у нас в танке был зонтик, и мы сидели на башне танка под открытым зонтиком. Нас обогнал автомобиль и посигналил. Из автомобиля вышел молодой офицер и от имени своего генерала попросил нас отставить использование гражданских вещей, т. е. зонтика, на войне. Разумеется, это было произнесено намного грубее.