Чтение онлайн

Николай понял, что не надпись произвела впечатление на обера, а качество стекла — у хорошего мартеновца и стекло должно быть отменное. Это его глаз.

К ним приблизился кривоплечий и колченогий старик, отер сухожильную руку о штанину, как перед рукопожатием, но приложил ее к козырьку кепки-шестиклинки с пуговкой — мода такая пошла.

— Весовщик шихты Ксенофонт Донатович Петров. А вас как величать, товарищ заведующий?

— Николай Сергеевич.

Старательно занеся в потрепанную записную книжку скупые данные, весовщик весело прошелестел, упершись в Балатьева лукавым глазом:

— Вы на моем веку тринадцатый, между протчим.

— Жаль, — отозвался Николай. — Число несчастливое.

Весовщик поочередно сморкнулся из каждой ноздри.

— У нас все числа несчастливые, но это особливо.

— А предыдущие где?

— Есть, что здеся работают, вот и он. — Весовщик кивнул на Акима Ивановича.

— Было, было… — подтвердил тот и, посопев, добавил: — Пять лет в начальниках ходил.

— Большинство сбегло, — продолжал весовщик, прокашлявшись ссохшимся горлом, — троих ушли, двоих посадили. А вот что с вами будет, товарищ заведующий, — белесые глазки из-под белесых же бровей ехидно блеснули, хрипловатый иезуитский смешок рассыпался по площадке, — это я уж потом в свой поминальничек занесу.

— Ладно, ладно, хватит тебе! — залютовал Аким Иванович. — Раскаркался как ворон!

— Ты меня, милой, не сминай, — заартачился Петров. И к Балатьеву: — Звините, может, не так я или не по-грамотному…

— А ну чапай, чапай отсюдова! — Аким Иванович бесцеремонно подтолкнул разохотившегося до разговора болтуна. — Проваливай, черт гнусавый!

Весовщик бросил на обера тусклый взгляд, поддернул штаны, натянул на лоб кепчонку и, сильно припадая на левую ногу, заковылял по площадке.

Николай посмотрел ему вслед.

— Что за человек?

— А, так себе. Чесотка у него на языке. Только и ищет, кого бы поддеть, чьи бы косточки перебрать, что бы этакое гаденькое подбросить. — Аким Иванович зло сплюнул.

— А где его так искорежило?

— Злой от природы, от злости и пострадал, — без всякого сочувствия стал рассказывать обер. — Коногоном свою жизнь начал, да чуть ее и не закончил. Стеганул лошадь кнутом по глазам, та расстервенилась — да на него. И изуродовала, как бог черепаху. Кстати, вы лошадей остерегайтесь, особливо вороную. Работает как черт, а зла — как два черта.

Мрачная статистика, касающаяся начальников цеха, заставила Николая призадуматься. Ничего себе цех, где никто не завершил благополучно свою деятельность. А ведь наверняка среди них были и стоящие. Так в чем же причина?

— А Дранников где? — поинтересовался он.

— В отпуск директор пустил.

— Но… полагается сдать цех.

Ухмыльнувшись, Аким Иванович ответил, не скрыв сочувствия к Дранникову:

— Надоело ему, по-честному говоря, сдавать и снова принимать. Раз шесть, почитай, так было.

«Значит, главные испытания впереди, — сделал вывод Николай. — План Кроханова предельно прост: подождать немного — не исключено, что новый начальник завалится сам по себе, а если нет, тогда возьмутся вдвоем». Тронул за плечо Акима Ивановича.

— А пристанище для начальника есть у вас?

Обер-мастер круто, по-солдатски развернулся на каблуках, показал на небольшую пристройку, похожую на кладовую и глядевшую на площадку несуразно узким и длинным окном.

— Вот этот сараюшко.

Николай не сдержал усмешки.

— Н-да, по Сеньке и шапка, по цеху и кабинет…

— Не место красит человека. — Аким Иванович достал из нагрудного кармана небольшой ключик, вручил Балатьеву. — От стола.

— А от двери?

— Она никогда не запирается — спереть нечего, кроме телефона, а он тут никому не нужен.

Кто-то сказал, и это стало крылатой фразой: «Дни идут, месяцы бегут, а годы летят». Здесь дни не шли. Они ползли, притом с изнуряющей тягучестью. Особенно выматывал душу непривычно медленный темп работы. Балатьев с этим смириться не мог. Он привык к другому темпу: быстрому, бесперебойному, горячему. Угнетало и сознание полнейшей своей ненужности в этом цехе. Он видел способы облегчить труд, форсировать ход печей, поднять их производительность, но в средствах заводу отказывали — зачем поддерживать жизнь дряхлого, умирающего организма? Каждый год завод работал последний год, каждый год начинался со слухов о том, что вот-вот его остановят, а между тем решение это откладывалось и откладывалось.

Однажды Балатьев зашел к первому секретарю райкома партии, зашел безо всякой надобности, без просьб и вопросов — просто появилось желание познакомиться с человеком, о котором шла хорошая молва, отвести душу в откровенном разговоре.

— А я уж сам собирался в цех к вам нагрянуть, — сказал Баских, выйдя из-за стола. — Жду-поджидаю — не появляется досточтимый Николай Сергеевич. Либо характер выдерживает, либо вообще не считает нужным.

В спокойном лице Баских, в крутом развороте плеч, в крепкой стати чувствовались надежность, остойчивость. Лет ему еще немного, этак сорок с небольшим, — может, потому держался он удивительно располагающе. И не панибратски, и без обидной снисходительности.

— Ну, думаю, если гора не идет к Магомету, — продолжал Баских, усаживаясь на диван и предложив гостю место рядом, — то…

Слова его прозвучали упреком, и Балатьев попробовал оправдаться:

— Накапливал впечатления, осмысливал обстановку.

— И как? Накопили? Осмыслили?

— Пожалуй. — Интонацией Балатьев дал понять, что впечатления у него самые безрадостные. — А общее впечатление… Отвечу словами того же Магомета, обращенными к заблудшим арабам: «О, если бы вы понимали…» Многое не могу взять в толк.

— Уверен, это преждевременный вывод. Умозрительный. Ну, например?

— Например — Кроханов. Почему держите его? Он же не тянет. А завоевывать престиж матюгом да грубыми нажимами…

— Согласен, Николай Сергеевич, — но положение, увы, не всегда зависит от достоинств. Достоинство — это нечто от бога данное… А окрики, матюги, нажим — почти всегда действенны, и постичь это искусство не сложно. А еще что тебя смущает?

— Ну хотя бы зачем я здесь нужен? Без технических мероприятий работу печей не улучшить. А со средствами, вы сами знаете, — никто ни копеи.

— Ты не печам, ты людям нужен в этом нашем мире, именуемом Чермызом, — убежденно проговорил Баских. — Тебе это сразу не понять, зато со стороны… Перед тобой вот какие задачи. Во-первых, растревожь совесть тех, кому все равно что и как делать. Во-вторых, надо оздоровить общую атмосферу в цехе. Люди должны вздохнуть свободнее, плечи расправить, уверенность в себе обрести. — Баских поднялся, подошел к столу, взял пачку папирос. — Дымишь?

— Нет.

— Эх, а я… Бросить бы, да воли не хватает. С молодых ногтей тяну. — Сделал подряд несколько затяжек и, наблюдая, как, метушась, поплыл в солнечном луче дым, заговорил снова: — Во-вторых, дело в том, что у печевых наших низкий технический уровень, вернее — никакого уровня. Кидают в печь руду, по навыку знают, когда и сколько, а представления о процессе ни малейшего. Нужно преподать им основы технологии. В объеме техминимума хотя бы — образование, как ты понимаешь, у них азбучное. Займись этим. Но не сейчас. Летом у них свободного времени в обрез. Огороды, сенокос, заготовка дров, снеди всякой, а с осени до весны самое как раз. Рано или поздно завод остановят, и выйдут отсюда технически неграмотные мастеровые. Ну где они найдут себе применение? А если к их опыту да трудолюбию грамотешка какая-никакая — цены им не будет.