Чтение онлайн

— Ничего не случилось, — пытаясь улыбнуться, проговорил он. — Просто, Катенька, как будто шел по улице веселый, нарядный и вдруг в грязь свалился…

Катя, не отрывая глаз, смотрела на него и вдруг заплакала.

— Ты что? — забывая про свою усталость, воскликнул Саша. — Хорошая, что с тобой? Тебе стыдно из-за меня, да?

— Из-за него… — Катя всхлипнула и прижалась лицом к Сашиному плечу. — Ты знаешь, он раньше совсем другой, совсем не такой был… — сквозь слезы бормотала она. — Даше когда от мамы уехал, совсем другой был… А мне жалко его, жалко!

— Не плачь! Не плачь! — уговаривал ее Саша, хватая губами ее соленые от слез щеки. — Катенька, не надо. Все пройдет. Он… просто… просто он заблудился сейчас!..

Они долго сидели так, не замечая, как сгущаются на улице сыроватые сумерки.

Ночь наступила морозная, звездная. Светила полная луна, и на промерзшем снегу лежали густые, чуть подплывшие с краев тени сосен. Но это в лощинках, где сосны стояли редко, а на верхушках дюн, в густой поросли, тени были сплошными.

Было тихо. Лишь изредка проносились по шоссе машины, и тогда светом их фар прохватывало сосняк и какие-то тени, словно живые, сплетаясь в клубки, бежали в деревьях.

Очкарев брел по лесу не разбирая дороги. Порою он глубоко проваливался в снег, но не замечал этого, выкарабкивался из сугроба, брел дальше.

Вначале он собирался зайти в Ручьи к Зине, но потом подумал: «Зачем мне это надо?» — и с полдороги свернул в сторону и побрел по лесу без всякой цели.

Юра устало присел на поваленное дерево, спиной к городскому зареву и задумался.

Высоко над головой жило огромное небо.

Тянулись к заливу облака, и яркие холодные звезды словно бы выплывали из их грязноватой мути.

Запрокинув голову, Очкарев долго смотрел на них. Там все было ясным и чистым.

Чуть зажмурил глаза — и зимний лес сразу стал другим.

Юрий представлял его большой заснеженной пожней, окутанной душным запахом июльского сена из разворошенного стога. Это осталось в памяти еще из детства, когда он ездил с отцом возить сено.

Подул ветер, и с сосновой ветки посыпался на лицо холодный снег. Стало зябко. Юрий поежился и встал.

Да… Что-то случилось в жизни, что-то сломалось, и не угадать: что?

Так было, было…

Ну да… Это тоже из далеких послевоенных лет. Он работал тогда на лесной эстакаде. Бревна, одно за другим, катились по слегам, и ему нужно было выравнивать их, чтобы они ровно ложились в штабель. Чуть дотронешься багром до бревна, и все… Но стоило только зазеваться, пропустить какой-то момент — и вот уже встают бревна на дыбы, громоздятся друг на друга, а в воздухе тесно от матюгов и крика.

Сейчас тоже так. В жизни так. Что-то пропустил, зазевался, и все — уже не ты властен над своей жизнью, не ты распоряжаешься ею, а кто-то другой — недобрый.

Юра вздохнул и остановился, — дальше земля уходила обрывом вниз. Там, в глубокой лощинке, среди кустов извивалась черная лента реки.

Юра и сам не заметил, что обошел город почти кругом.

За стволами деревьев что-то мерцало вдалеке, и Очкарев направился туда.

Это был костер. Его жгли демобилизованные. В прокопченном до черноты котелке они варили чай.

Верховодил тут Ибрагимбеков.

— Садись, друг! — предложил он и подвинулся у костра, освобождая место.

Юра бездумно присел рядом, в светлый и теплый от костра круг.

Ибрагимбеков, оглянув Юру, снова занялся своим делом: ломал руками сухие ветки и подкидывал их в костер.

— А мы о родине разговариваем! — сказал Ибрагимбеков, задумчиво разглядывая пламя. — Ведь это хорошо: смотреть на огонь, гаварыть о родине, а?

Очкарев ничего не ответил.

Он смотрел на пламя костра, и ему было спокойно и тепло. Не хотелось даже шевелиться.

— Да! — снова раздался гортанный голос Ибрагимбекова. — Я позабыл! Это же тебе, друг, пасылка!

Он хлопнул себя по карману и вытащил оттуда письмо.

— Это письмо! — сказал он. — А еще свитэр! Он в казарме остался. Завтра на работу прынесу!

Юра торопливо разорвал конверт.

Письмо было от жены.

Ибрагимбеков чуть отодвинулся, чтобы не смотреть, как читает Юра письмо. Он полулежал сейчас у костра, и неровные отблески света играли на его лице.

— Что? — спросил он, когда Юра, дочитав, засунул письмо в карман. — Хорошие новости, да?

— Нормальные, — коротко ответил Юра.

Саша все точно высчитал. Перед сном он поставил будильник на половину седьмого, чтобы перед работой успеть поговорить с Павлом Сергеевичем о переводе в другую бригаду. Здесь — это он решил твердо — он больше не останется.

Это решение как-то само собою пришло, когда он возвращался из Ручьев от дяди. Собирался он пойти туда вместе с Катей, но вместе не получилось, ладно, в другой раз… Извиниться все-таки зашел. Может, и не только чтобы извиниться. Хотелось все-таки поговорить и о том, что случилось.

Дядя, как всегда, сидел на кухне и вырезал что-то из чурбака, Саша так и не разобрал — что.

— Подарок вам! — пояснил дядя и засмеялся. Только после его слов угадал Саша в чурбаке очертания люльки, похожей на лодку.

— Сейчас все на деревянных кроватях спят. — Дядя чуть улыбнулся. — Пускай внук тоже, как все добрые люди, устраивается.

Хотелось посоветоваться Саше, хотелось… И может, и посоветовался бы, рассказал бы все, снова бы, как тогда, осенью, спросил бы, что делать, как дальше жить.

Но это «как тогда» и остановило его. «Как тогда, как тогда…» — пробормотал он и, поерзав на стуле, встал. Но это тогда. Сейчас надо было самому решать.

Хороший человек дядя. И понимает все, посоветовать хорошо может, и главное — это Саша, только прощаясь, понял — не любопытствует, не лезет в душу. Даже и не спросил, почему не пришли.

— Дела просто такие, — пожав ему руку, промямлил Саша. — Дела… Дела не пустили. Извини.

— Ну да! — легко согласился дядя. — Дела, как сажа бела. Что я, не понимаю, что ли? Думать, конечно, надо.