Чтение онлайн

— Устали?

— Устала, — тихо ответила Нина.

— Еще бы, — улыбнулся я многозначительно, имея в виду ее стопроцентную отдачу «на группе», когда она — сплошной порыв, сплошное вдохновение. При этом я представил Нинин поистине артистический трепет в бюро перед выходом к экскурсантам — как она нервным изящным жестом выдвигает свою складную указку (боже, что за указка! Не толстая, деревянная, а металлическая, пронзительно-тонкая с голубым наконечником!), как на секунду замирает перед зеркалом — вся в себе, взволнованная актриса в гримерной, узкий торс чуть подался вперед, и отставленная как-то вниз и вбок от тонких ног указка серебряной спицей мелькает у черных замшевых туфель с перекладиной на высоком подъеме! Через несколько минут указка, сверкая на фоне розовых мраморных стен, превращается в дирижерскую палочку.

Идеальной формы плотное кольцо экскурсантов (завороженных «зрителей») окружает Нину, когда она говорит. Постепенно кольцо утолщается — посетители, подобно магнитным крупинкам, располагаются вокруг нее — источника этого магнитного поля, покидая своих экскурсоводов. Саму Нину не видно, только издали мелькнет ее профиль или вдруг белой птицей взлетит над головами кисть руки.

Первое время, наблюдая за Ниной, я решил: она не замужем, а одиноким женщинам необходимо в любом виде излить свои нерастраченные чувства. Однако потом узнал: была замужем, разведена, десятилетняя дочь…

— Я удивляюсь вам, Нина, — начал я, оглянувшись на окно и убедившись, что мы застряли в музее надолго, — откуда у вас столько эмоций?!

Нина чуть повернула ко мне узкое личико с тоненькими, сросшимися на переносице бровками, улыбнулась, и, если бы не присущая ей в разговоре женственность, ответ ее был бы почти груб:

— А я удивляюсь вам: как можно без эмоций?!

— Вы, Нина, святая, — развел я руками, — когда повторяешь одно и то же сотни раз, какие тут могут быть эмоции?! Знаете, я недавно проспал всю экскурсию. Честное слово! Я шел, что-то говорил, а сам спал, и разбудил меня мой же собственный голос: «На этом экскурсия заканчивается. Благодарю за внимание».

Я выжидающе улыбнулся, но Нина только покраснела всем лицом, будто услышала непристойный анекдот. Потом задумчиво сказала:

— Знаете, у меня сегодня был интересный экскурсант. Подошел ко мне и спрашивает…

— Оставьте, — перебил я, махнув рукой. — Все экскурсанты — из Житомира, Тамбова, Орехова-Зуева, не знаю еще откуда — все одинаковы: одни и те же вопросы, одно и то же выражение лиц, одни и те же вздохи и ахи в соответствующих моментах. Иногда, особенно в конце дня, я начинаю их просто ненавидеть — эти задранные носы, разинутые рты, эти (простите) запахи пота в жару, эта вечная манера наступать экскурсоводу на задники башмаков…

— А дети? — Нина достала из сумочки пудреницу, открыла ее и в упор, поверх крышки, быстро взглянула на меня.

— Дети?! Не надо идеализировать детей, пусть этим занимаются детские писатели, — все более раздражаясь, заговорил я, — в общей массе это орава оболтусов. Такова их природа. Недавно у меня на экскурсии они умудрились подраться. А что касается старшеклассников, этих созревающих подростков, то, по-моему, их больше волнуют вопросы пола, чем наши с вами рассказы — парни вечно прижимаются к девицам, девицы хихикают… Впрочем, дети вообще меня раздражают, иначе я давно бы работал в школе.

Нина захлопнула пудреницу, серьезно спросила:

— Скажите, Вадим, почему вы работаете экскурсоводом? Вам ведь, кажется, недавно предлагали перейти в наш научный отдел?

— Предлагали, но я отказался. Во-первых, — начал я объяснять, — мне не нравится там обстановка. Вы же сами знаете: окошечко, узенький лучик солнца, мышиная возня в ворохе пыльных архивов. Радость, если найдешь крохотный кусочек засохшего сыра… Во-вторых, материальная заинтересованность, что, сами понимаете, немаловажно: здесь — чем больше проведешь экскурсий, тем больше получишь, а там, сколько ни трудись, — ставка. Ну и кроме того, в научотделе не дают отпусков летом, а я привык в августе ездить на юг, к морю, что, кстати, собираюсь вскоре сделать… Вам ведь тоже, кажется, предлагали? — спросил я не без ехидства.

— Предлагали, — кивнула Нина, — но мне нравится здесь работать с живыми людьми. Хотя, конечно, тяжело — горло, связки… — она провела рукой по шее, вздохнула, имея в виду профессиональную болезнь экскурсоводов, — ничего не помогает — ни боржом с молоком, ни ингаляции, ни электрофорез. Врач говорит, надо беречь связки… — она задумалась на мгновение, — но когда я подхожу к группе, вижу, как они, экскурсанты, смотрят, — мол, вот мы здесь, приехали, прими нас, какие есть, мы ехали долго, выстояли в музей длинную очередь, и теперь ждем, рассказывай нам все, что знаешь, и поинтересней, — тогда я все забываю и, пока говорю, боюсь, чтобы они не стали смотреть по-другому — холодно, равнодушно…

— Ну хорошо, — сказал я, улыбнувшись, — а как вы считаете, зачем большинству из них рассказывать, например, принципы академической живописи или, еще того лучше, повествовать об эклектике?! Неужели вы думаете, что им это интересно, что все это каждому необходимо знать? На месте научного отдела я давно бы разработал разные планы экскурсий в зависимости от контингента посетителей… Вы идеалистка, Нина!

— А где вы работали после окончания университета? — спросила Нина, так и не прореагировав на мои слова. — Вы, кажется, по образованию историк?

Я начал рассказывать, как перед приходом в музей два года проработал на кафедре.

— Как только наступал археологический сезон, надо было отправляться на раскоп. Лучше не вспоминать. Днем жара сорок градусов, ночью гнус. А наградой за это — несколько черепков. По обработанным данным начальник экспедиции Уткин писал диссертации. Впрочем, у меня никаких претензий — я всегда восхищался его терпением и верой в эти черепки…

Я взглянул на Нину и замолчал. Выражение лица ее было отсутствующим, будто она уже давно перестала меня слушать. Наступила тишина.

Тем временем дождь кончился, капли по стеклу скатились вниз, оставив после себя узенькие, прерывистые дорожки.

— Все, можно идти, — сказала Нина, перекидывая через худенькое плечо сумку.

Мы вышли из музея. Небо было еще в тучах, а воздух уже прозрачен. Навстречу нам прорвавшейся лавиной спешили прохожие.

Нина неуверенно остановилась у большой блестящей лужи.

— Давайте руку, — предложил я.

Нина пошла в обход. Казалось, она совсем забыла про меня, и исчезни я сейчас, она бы не обратила на этот факт ни малейшего внимания. Я догнал ее, взял левой рукой под локоть, а правой обвел вокруг себя и спросил:

— Нина, вам никогда не напоминает современный город старинную гравюру? Правда, сегодня вместо экипажей — машины, вместо господина в цилиндре — вот этот мужчина с портфелем, а вместо дамы в платье со шлейфом — девица в брюках… Но думали вы о том, что весь этот город, и мы с вами в том числе, со всеми нашими жалкими заботами и ничтожными хлопотами, рано или поздно исчезнем навсегда, как те дамы и господа на гравюре?

— Неужели? — Нина усмехнулась, приподняв на переносице темные бровки, и каким-то извиняющимся тоном сказала: — Вадим, я уже это где-то слышала…