Чтение онлайн

Лохматый, провожая Рябова до машины, смущенно прокашливался.

— Ты не обижайся. Прижали тут тебя сначала. Извини. Мы ведь почти весь день около этой уродины проковырялись. Все нервы она нам вымотала. А тут еще ты подвернулся. Словом, извини, братишка! — Он подсадил Рябова в кабину, полез в боковой карман бушлата, вынул две пачки «Беломора». — На вот тебе. Без этого совсем кисло придется.

— А ты?

— Ничего, есть там еще у наших. Мы впятером перегоняемся. Будешь в Радужном — спрашивай Серегу Фомичева. Любой покажет.

— Годится.

Луч фары некоторое время вел по обочине качающуюся Серегину фигуру, потом отдал темноте.

По всей дороге, насколько хватало глаз, дрожали и плыли светляки. Весело перекликались моторы.

Генкина «Татра» переваливалась с боку на бок, как баркас на волне, добродушно ворчала на скверную дорогу. Не грузовик, а воплощенная пословица: «Тише едешь — дальше будешь». «Как бы на мостике не сесть при такой скорости, силенок-то у нее не густо», — стал опасаться Толик. Как бы поняв его, «Татра» поднатужилась и рванула под уклон. Рубиновый глаз стремительно удалялся. «Молодцом!» — одобрил Рябов и поднажал следом. Мост он проскочил с ходу. Хрустнул под колесами хворост (уже набросала какая-то добрая душа). Генка впереди шустро одолевал подъем. «Путем, все путем!» — радовался Толик. Он оглянулся — в нескольких метрах сзади мотал хоботом Валеркин кран. Кроме месива у моста, ничего не напоминало о недавней пробке.

Цепочка светляков извивается, корчится, ползет по дороге. Случается, некоторые из них отрываются от колонны, уходят влево, вправо — у каждого своя печаль-забота. Пришла и Генкина, очередь. Он посигналил, тормознул у обочины. Рябов, а за ним и Валера отвалили из колонны в ту же сторону. Вышли, закурили.

— Значит, приехали, — больше подтвердил Толик, чем спросил.

— Ага, вон туда нам, — Гена ткнул папироской в висящие над лесом огоньки.

— Пройдешь? — кивнул. Толик в ту же сторону.

Гена даже шапку снял от такого нелепого вопроса, на затылке задрался хохолок.

— У нас не то что у других, у нас все по-умному. Мы через болото лежни настлали, проскочим, как по асфальту. — Он приоткрыл дверцу кабины. — Поехали, что ли.

Рябов заглянул в кабину. В ней потешно, на четвереньках, ползал по сиденью Володька. Глаза со сна смотрели осоловело. Зевнул, теплой, мягкой, как оладышек, ладошкой схватил Рябова за палец.

— Он что, проспал все это время? — изумился в догадке Рябов.

— Ну, — подтвердил Гена.

— Космонавтом будет с такими нервами, — авторитетно заявил Рябов.

— Обязательно, — с гордой уверенностью согласился отец.

«Этот хоть в кабине, а те как?» — вспомнил Рябов о детях, оставшихся на вертолетной площадке. Чтобы отделаться от доверчивых, гнавшихся за ним сквозь дождь и темноту взглядов малышей, он длинно и витиевато выругался.

— Ты чего? — удивленно заморгали под шапкой глаза.

— Так, чтобы не отвыкнуть. Как с жильем здесь?

— Пока в палатке, но к зиме обещают.

Генка улыбнулся, видимо зримо ощущая перспективу новоселья. По-заячьи, двумя молочными зубами вторил его оптимизму Володька.

Валера хохотнул:

— Обещают!

«И тут обещают». — Рябов торопливо сунул попутчикам руку.

Они уставились на него.

— Ты чего? Разве…

— Тю, чумовой, по макушку сядешь! — предостерег Валера.

— Авось, — отмахнулся Толик, направляясь к своей машине. — Назад поеду — загляну к вам.

Валера опять хохотнул.

— Если поедешь.

— Мы постараемся, — подмигнул Рябов. — Будете в Октябрьске — найдите на котлопункте Зину. Она вам мою палатку покажет. В баню сходим, пар у нас путевый! — одолел он криком дуэт моторов.

— Замета-а-ано!

Разошлись. Снова виляет дорога. По ней отмерить предстоит полтораста километров, да еще десяток — в сторону. Слева — многокилометровый отстойник грязи, справа распахнулся зыбун — грозит заглотить все живое. Даже из «Урала» больше двадцати километров в час по такой дороге не выжать. Туда-обратно, на месте повозжаться придется, плюс часа четыре на всякие сюрпризы — в целом сутки клади, не отвертишься. Так виделась ситуация Толику, и падал от этого барометр его настроения. Клял он свой уступчивый характер, житуху, пошедшую наперекосяк, погоду. Действительно, пятый год, как он на Севере, другие за это время отстроились, машин понакупили, в должности повыходили, а он знай себе дороги утюжит, да и какие это дороги — одно название. Большие деньги в руках держал — по зимнику до тысячи в месяц выгонял, да все меж пальцев просеивалось. Сейчас вот тут вляпался. А с другой стороны, иначе вроде бы и нельзя. Снова виделись ему доверчивые детские глазенки, прижатый к груди плюшевый барбос с оторванным ухом… Как-то на родине, под Ворошиловградом, подобрал он выпавших из гнезда галчат. И эти тоже, как галчата… Отмахиваются «дворники» от неутомимого дождя. Два светлых коридора тянутся перед фарами. За коридорами — темень и глушь. Чтобы не так тоскливо было ехать, Рябов прибавляет скорость: впереди должны быть еще машины. Полчаса «Урал» расшвыривает грязь, и за все это время — никого. «Ну и хрен с вами, лежебоками!» — с легкой обидой бросает кому-то Рябов, дает среднюю скорость и начинает думать о приятном. Например, какой шкодный и хороший мужик этот Гена. Да и Серега с Валерой тоже мужики что надо. Вот еще двумя друзьями больше у него стало. А еще он думает о том, какая в окрестностях Октябрьска отменная охота. В праздники надо будет обязательно сгоношить на это дело понимающий народ. И конечно же, думает о бане. Нет, теперь, возвратясь из рейса, мимо нее не проскочит. Мысль о ключе на кирпичике Рябов оставляет на сладкое — вкушает и тут же вздыхает: «Извини, Зина, опаздываю!»

Потом он с умилением вспоминает Генкиного Володьку. Настроение начинает горчить. Давно бы пора самому вот таких настрогать. Было бы для кого по комариному царству мотаться. А то заработал, съел — вот и весь интерес. Как у волка…

Толик потянулся за тряпкой — боковые стекла протереть. От лопатки к шейному позвонку потянулась боль. Возьми тебя холера! С чего это началось? По зимнику перед Новым годом авралили на разгрузке вагонов (прорвался один состав с продуктами сквозь метель). Рябов в азарте подхватил увесистый ящик — ну и стронул что-то в позвоночнике. Оттерли спиртом, отлежался, но стоит теперь с тяжестями поиграть или подзастыть — сразу вот такая петрушка. Толик потер шею ладонью, поморщился. Из медпункта в город направляли, на рентген. Говорили — надо проверить, может быть, что-нибудь серьезное. Но в город — это, считай, тысяча километров с лишком. С вертолета на вертолет прыгать — в месяц выльется. А кто работать будет? И так некому…

Мотаются «дворники», сыто урчит мотор, в кабине тепло и уютно. Надо, надо бы якорь бросить, пора. Допрыгаешься — некому будет воды подать. Возраст — уже к тридцати. Зина, например, чем плоха? И лицо, и фигура, и поговорить, и к нему со всем интересом. Надо бы закинуться к ней с серьезными намерениями, а то одни щипки да хиханьки…

«Пошла бы за меня, Зинаида Петровна?»

«Отчего бы и нет, Анатолий Степанович! Знайте, что по всей трассе никто лучше вас на гитаре не играет. И улыбки такой тоже ни у кого нет».

«Так что же мы, Зинаида Петровна?».

«Я к вам, Анатолий Степанович, хоть сейчас по всему поселку в палатку пойду. Только люди нам этого не простят, строго здесь насчет этого — хоть уезжай потом. А уезжать невозможно: приросла я к этим проклятым болотам, да и вы, наверное, тоже».

«Завтра, Зинаида Петровна, я вас перед всеми людьми своей женой объявлю».

«Ой, Толя!..»

Зина вдруг стала отдаляться, размываться, и брызнул светлый лик ее звездными осколками… Рябов обалдело протер глаза. Закемарил, сучье мясо! Лоб над правым глазом начала разламывать боль. Неужели к рулю приложился? Стучал мотор, продолжали свой неутомимый бег «дворники», а в остальном — тишина. И этот бег «дворников», и гудение мотора в сговоре с тишиной увещевали: не спеши, ты устал, спи, спи, спи…

— Черта с два! — заорал Рябов и кинул машину назад, потом вперед.

Вперед-назад, вперед-назад, до отказа выжимая газ, рвался «Урал» из предательских липких объятий дороги, но только крепче стискивали они машину. Толик выключил зажигание и уронил голову на руль: эта дорожка кого хочешь доконает. Он сосчитал до десяти, вынул из «бардачка» мягкую, разлохмаченную книжечку. Любимый поэт смотрел укоризненно и грустно: «Что ж ты, Толя?» Рябов полистал: «…а в сердце, замирая, пел далекий голос песнь рассвета». Полистал еще немного, дал ближний свет — чего зря жечь-то! Темнота осмелела, подступила вплотную, привела с собой страх и тоску. Нет, не поддаваться! Толик распахнул дверцу и присвистнул: грязь стояла вровень с подножкой. Кажется, сел надежно. Он посмотрел на часы — половина четвертого. От последнего разъезда, где свернули машины, шедшие впереди, здесь никто не проходил. Иначе наверняка все сидели бы как миленькие. От последнего разъезда до Надалымской — зона молчания, глушь, надеяться не на кого. Он натянул болотные сапоги, прихватил топорик и махнул в грязь. Было почти по пояс, а в недомерках Рябов не числился. Он выбрался на обочину, с минуту постоял. «Не то что за сутки — за неделю здесь никого не встретишь. Надо идти. К завтрашнему вечеру всяк дойду», — рассуждал Рябов, вырубая лесину. Вырубил, затесал — справный дрын получился. Ну, ходу!