Только об этом не пишите!
Шрифт:
Уля с её бойкими кудряшками и бездонными голубыми глазами везде становилась всеобщей любимицей. Если она в супермаркете просила у мамы слишком дорогое лакомство, а Ева отвечала «у нас нет на это денег», обязательно находился кто-то, кто предлагал покупку оплатить. Ева, конечно, отказывалась, но зачастую ей не хватало твёрдости возражать: казалось, все люди в магазине смотрят на неё обвинительно, а Уля покорно вздыхала и говорила «купи хотя бы хлебушка, чтобы я не голодала». Сколько раз Ева пыталась объяснить под осуждающими взглядами, что дома хватает еды, но ощущение несмываемого позора проходило не скоро… А Уля шла домой с шоколадным яйцом стоимостью как зимние ботиночки, и ей вслед махали спонсоры этой покупки. Ева мечтала провалиться сквозь землю.
Как-то раз Уля, играя с другими детьми на площадке, кинула камень, который попал в припаркованную полицейскую машину. Ева ахнула, поспешно поднялась со скамейки, но деваться было некуда: водитель уже выскочил на улицу с самым свирепым видом.
— Это ваше потомство, женщина? — заорал он. — Я сейчас протокол на вас составлю и платить будете по полной программе!
Ева даже задрожала. А крошечная Уля подошла к злому дяде и серьёзно ему сказала:
— Потомство — это кто будет потом. А я — сейчашество, — и с ее растрепавшихся кудряшек упала красивая резиночка, украшенная котиком.
И вот уже неприятный хам извиняется за резкость, успокаивает находящуюся в полуобмороке Еву, а в ответ на ее лепетание, что она заплатит за царапину, клянется, что это ерунда, никто не заметит, и ей не надо так волноваться. Он бережно пожимает Уле малюсенькую ручку и уезжает, радостно улыбаясь, пока Уля машет ему лопаткой для песка.
Однажды Ева пришла забирать дочку из садика и застала настоящий детский скандал. Мальчик из очень обеспеченной семьи дразнил Улю:
— У моего папы есть машина, а твоя мама нищая!
Уля набрала побольше воздуха в грудь и выкрикнула:
— У твоего папы некрасивая машина! Да, некрасивая!
На следующий день отец мальчика сильно повредил свой сверкающий джип, когда приехал забирать сына. Уля гордо продефилировала мимо помятой машины на маленьком розовом самокате.
А бабушка потом её тихо, ласково поучала, обнимая:
— Не говори людям злые слова, а то головка болеть будет. Скажи про себя: «Я в домике». А если кто-то тебя обидит, я за тебя заступлюсь.
— И за маму? — спросила Уля, вынырнув у нее из подмышки.
— И за маму заступлюсь, — кивала бабушка монотонно. — Когда ты станешь постарше, я тебя научу словам, которые защищают от злых людей.
Вроде бы всё было правильно, но Еве почему-то становилось не по себе.
Вот и последнее увлечение бабушки и внучки — гербарии — было таким безобидным, что не придерёшься. Они вместе находили красивые дикорастущие цветы, засушивали в книге сказок, и Уля стала брать с собой в садик то ромашку, то василёк, то иван-чай. По дороге она рассказывала сказки про каждый цветок. Лютик был заколдованным принцем, который позавидовал младшему брату, и его превратили, чтобы он научился доброте у полевых мышек и птиц. Клевер был старым дедушкой с густой бородой и добрым нравом. А про сегодняшнюю мать-и-мачеху Уля сказала такое, что Ева похолодела:
— Жила на свете одна злая мать в маленькой лесной избушке. И однажды у неё родилась дочка. И она отдала свою дочку доброй мачехе в город. А потом мачеха заболела и умерла, а злая мать поняла, что у неё ребёнок пропадает. И стала свою дочку искать… А когда она её найдёт — тут и сказочке конец…
Первыми в редакцию приходили те сотрудники, которые по утрам провожали детей в школу или в садик. В половине девятого на работе уже сидел и экономический обозреватель Боря, который возил сына в гимназию, и Андрей Андреевич, который водил в садик двоих внуков-погодков. А несемейные и бездетные не торопились. Лава, например, редко приходила раньше десяти. Говорила, что вечерами у неё то рейд, то встреча с информатором. Фотограф Гриша тоже признавался, что он любитель поспать подольше. А Марго, две дочери которой были уже взрослые, вообще подходила ближе к одиннадцати. Редактор Данилов постоянно с ней по этому поводу скандалил и даже уменьшал ей гонорары, но Марго была просто непробиваемая. Лениво покачивая какими-нибудь длинными бусами на пышной груди, отвечала, что журналиста нельзя ставить к станку по звонку, иначе вместо творчества получится шаблон.
Ева украдкой заглянула в кабинет Андрея Андреевича: вот он сам сидит, но ни Гриши, ни Лавы, ни Стаса. Она даже поёжилась, так отчетливо прозвучал в ушах смех Марго: «Девочка, успокойся»… На той вечеринке она откровенно клеилась к стажёру, и ведь не стыдно нисколько! Скрыв разочарование от отсутствия новенького, Ева вежливо поздоровалась с замредактора и пошла к себе в кабинет. Он был маленький, с два шкафа, зато отдельный. Большинство других журналистов сидели по двое и по трое, а ей выделили этот закуток. Лава тогда раскричалась, что молодым дают лучшие условия, но Данилов и Тамара как-то сумели её урезонить. А Ева и сама не знала, почему так вышло. Просто повезло, наверное. И если та женщина вдруг зайдёт сказать что-то насчёт Ули, никто не увидит и ничего не поймёт.
Вчера они так здорово посидели со Стасом в кафе. Её уже сто лет никто никуда не звал. Разве что Гриша… Но у него нет денег на такие места, он вечно занимает у всех подряд. Неудобно было спрашивать у Стаса, сколько ему лет, но понятно же, что он моложе Евы, раз еще учится. Такой красивый, внимательный, галантный… Даже плакать хотелось, как подумаешь, что где-то есть женщины, которые всё время так живут, среди этих дорогих кафе и безупречных манер, ухаживаний и беззаботности. И деньги тут ни при чём. Вон, покойный Тихомиров ей обещал даже ежемесячное содержание такое, что не надо работать, но разве можно соглашаться на что-то настолько мерзкое, словно ты вещь или животное? Зачем большие деньги, если с ними будешь чувствовать себя неживой?
Ева понимала, что в чём-то скандальная Марго права: Стас никогда не возьмёт в свою красивую беспроблемную жизнь провинциальную девушку с ребёнком. И ей стало стыдно за свои поношенные туфли, будто она пришла на бал в галошах… И юбка помялась… И ногти надо бы подпилить получше… И пахнет от неё не дорогими духами, а мятным маслом и лимонной вербеной — та женщина принесла для внучки, а Ева тихонько брала себе вместо парфюма, уж очень приятный был запах… Однако и с простушкой столичный франт был очень внимателен и смотрел с нескрываемым интересом.
Не могла она, не могла скрыть удовольствия, когда он расспрашивал её о жизни здесь. Выражал сочувствие по поводу смерти родителей. Слушал истории про дочку и одобрительно смеялся. Когда Ева упомянула, что дочка сушит цветы, долго расспрашивал об этом и даже лукаво спрашивал, кому девочка обычно дарит сушеные ромашки, кроме воспитательницы в детском саду. Какой милый! Говорил, как жалеет, что его не было в редакции в тот момент, когда Ева подвергалась домогательствам спонсора. Если это не симпатия — тогда что? Зачем ему иначе её куда-то приглашать? Ева вдыхала аромат его туалетной воды так трепетно, будто для неё уже шелестят райские кущи…
— Ева! — Данилов всегда так врывался в кабинеты, будто планировал застать журналистов в компрометирующих ситуациях. Вроде бы Ева привыкла к этой манере за три года работы в газете, но всё равно вздрогнула.
— Что случилось?
— Ты сможешь сегодня вместо Лавы пойти на пресс-конференцию в полицию? Вопросы у Лавы на столе распечатаны.
Ева очень удивилась.
— Зачем, Игорь Алексеевич? А Лава не будет возражать?
— Не могу дозвониться до неё, — с досадой сказал редактор. — Она утром прислала смс, что плохо себя чувствует и останется дома, возможно, возьмет больничный. Я не против, пусть выздоравливает, но телефон-то зачем выключать?! Она же и из дома может написать про вчерашний рейд! И подтвердить участие в пресс-конференции из УВД Тамаре в приемную уже два раза звонили… И ещё к Лаве участковый пришёл по поводу того инцидента с девушкой, показания записать. Говорит, договаривались о встрече, мать девушки заявление написала. А номер недоступен…