Только об этом не пишите!
Шрифт:
В кабинет заглянул стажер Стас.
— Всем доброе утро! — радостно сказал он. Ева аж зарделась. — А Лавы Аркадьевны здесь нет? Я хотел записать её комментарий насчёт пруда.
— Заболела она, — сказала Ева и смутилась, как неуместно радостно прозвучал её голос.
Глава 7
Отец Алексий дернул удочкой — опять пескарь! Речушка была мелкая, от этого тёплая, а крохотные рыбёшки суетились своей многочисленной стаей у самого берега, почти у ног удильщика, отталкивая друг друга от корма. А отец Алексий любовался прозрачной водой и песчаным дном с россыпью камешков — помельче, покрупнее… Он был в мирской рубашке с закатанными рукавами и обычных рабочих штанах, в каких помогал волонтерам восстанавливать старый храм.
Если за ним увязывалась кошка Бася, приходилось делиться уловом, а без её строгого нетерпеливого взгляда отец Алексий возвращался домой пустым. Все пескари уплывали обратно на своё мелководье, должно быть, ругая человека последними рыбьими словами: не мог, что ли, просто кинуть еду в воду, обязательно хватать и тащить…
С тех пор, как восемь лет назад был рукоположен и получил два сельских прихода, он старался не соблазняться рыбалкой на крупную добычу, считая, что не подобает Божьему человеку собственноручно умерщвлять живых созданий, пока Господь и без этого даёт пропитание всей его большой семье, но иногда позволял себе маленькую радость порыбачить на пескаря. Он даже снасти больше дома не хранил — мастерил удилище прямо на месте из прутика, тоненькой лески и самодельного крючка-проволочки. В кармане рабочих штанов всегда было самодельное свинцовое грузило, а старая пробка от кагора отлично выполняла роль поплавка.
Чудо, что он сегодня смог выбраться на часок. Утренних служб у него по будням нет, слишком маленькие приходы, но он был зван с утра к протоиерею, поэтому отменил и прочие дела. Но в шесть получил сообщение, что встреча переносится. Какое счастье-то, Господи! Он так быстро собрался и выскочил из дома, воровато нашарив в холодильнике пластиковую коробку с опарышами (матушка один раз на неё наткнулась — крику было…), что даже не сразу сообразил взять велосипед.
Больше всего отец Алексий любил ранее майское утро. Солнце ещё невысоко, насекомых нет, кругом тихо, славно, птицы голосистые, а воздух такой чистый, что хоть пей его, забирая полную грудь и света, и тепла, и этого чуть слышного плеска и свежих зелёных листочков. Сидишь на бревнышке у самой воды, смотришь, как суетятся крошечные рыбешки и неспешно приветствуют друг друга шелестящие под ветром рябины, березки, дубки… Уже скоро начнутся заботы, хлопоты, а пока можно насладиться началом доброго дня…
— Здравствуй, Лёша!
Он вздрогнул, обернулся и отложил самодельную удочку, хотя за неё недовольно дергала маленькая рыбёшка. В двух шагах стояла Лава. Отец Алексий поспешно поднялся и машинально осенил себя крестным знамением. Говорят же, что нельзя в соцсетях рассказывать, где ты живёшь и работаешь… Слова молитвы сами пришли на ум: «…избавь меня от всех покушений вражеских, от всякого зла, колдовства, волшебства, чародейства и от дурных людей, да не смогут они причинить мне никакого вреда. Господи, светом Твоего сияния сохрани меня утром, и днем, и вечером, и перед сном, и силой благодати Твоей скрой и удали все беззакония, происходящие по наущению дьявола…»
Лава выглядела куда старше, чем когда они расстались двенадцать лет назад. Может быть, она чем-то больна? Грязные джинсы, мятая рубашка, нечёсаные волосы… И только огромные глаза смотрели знакомо — сурово, пронзительно, неумолимо проникая куда глубже, чем доступно обычному человеку. Отец Алексий поёжился.
— Здравствуй, Лава! Я теперь отец Алексий, — ответил он сдержанно.
— А я верховная ведьма двенадцатого дома ехидны Теоны, — буркнула Лава, и ее сарказм тоже был такой знакомый, но голос звучал устало, будто она бежала всю ночь и у нее совсем нет сил. Заметив, что рука отца Алексия вновь взметнулась ко лбу, она быстро, с нажимом добавила: — Это шутка. Лёша, я попала в беду. Мне нужна помощь.
— Покреститься хочешь? — спросил он, показывая, что тоже умеет шутить.
Она усмехнулась, покачала головой и убрала волосы от лица. Только сейчас отец Алексий заметил, что руки у нее грязные. Не как после работы в земле, но тоже очень заметно. А ведь Лава ненавидела пачкаться, всегда бежала менять одежду от малейшего пятнышка и антисептики носила с собой задолго до эпидемии ковида.
— Что случилось?
Лава бросила куртку на траву и села по-турецки. Отец Алексий помедлил, но тоже присел рядом.
— Проблемы у меня, — просто сказала она. — Какая-то охота на ведьм началась. Обвиняют на ровном месте… В психушку вот посадили вчера, обследовать хотели.
— В чем тебя обвиняют? — осторожно спросил отец Алексий.
— В тройном убийстве, Лёша. Да не крестись ты! Я не имею к этому отношения, клянусь! Я не подходила к тем мужикам даже близко, ничего про них не замышляла! Но люди за мной гоняются такие, что хрен им это объяснишь…
Господи, за что?! Неужели эта женщина снова хочет перевернуть всю его жизнь? Отец Алексий непроизвольно огляделся по сторонам.
— Нет, сюда не прибегут, — сказала Лава не ему самому, а его мыслям, словно выражать их вслух было уже не нужно. — Дня два-три точно. Я же без телефона, без всего, в тех местах, где садилась в машины, камер нет, не отследить. Из города выехала сначала с одной женщиной, а потом пересела к дальнобойщикам.
Отец Алексий с сомнением оглядел ее помятую рубашку и грязные джинсы.
— Они тебя… не обидели?
— Нет, — коротко ответила она.
— А ты их?
— Немного, — неохотно призналась Лава. — Но, если бы на моем месте была твоя жена или дочь, ты был бы рад, что так получилось.
«Спаси и сохрани», — отец Алексий мысленно перекрестил трех дочерей и супругу. Только вчера в роддоме райцентра по милости Божией матушка родила их первого сына, здорового мальчика, и помогать с девочками приехала теща из соседнего села.
— Ты бы исповедалась, — тоскливо пробормотал он. — Может, тебе и полегчало бы.
— А ты исповедался? — повернула голову Лава.
— Я покаялся, — он склонил голову, отгоняя внезапно возникшие видения, которые перестали его мучить с тех пор, как он оказался здесь, в этом маленьком приходе. — И каюсь снова и снова.
— А мне вот всё некогда, — с ожесточением сказала Лава. — То работы невпроворот, то провокации и погони. Так ты поможешь мне?
Он не имел права отказать, и она это знала.
— Что тебе нужно, чтобы я сделал?
— Помыться, переодеться, что-нибудь поесть, телефон с интернетом, — быстро перечислила она.
— Ко мне нельзя, — отшатнулся он. — Люди увидят, невесть что подумают! У нас не город, маленькое село. Матушка в роддоме, а я привожу незнакомую женщину, пока дети в садике и в школе! У меня сейчас теща гостит, помогает. Что я ей скажу?
— Лёша, посмотри на меня, — приказала Лава. — В глаза мне посмотри.
Он, перебарывая внутреннее сопротивление, посмотрел на её лицо так близко, как смотрел только в юности. И вспомнил эту белую-белую кожу, влажный блеск зелёных-зелёных глаз, изгиб губ и узкий подбородок, непослушные темные волосы, которые змеились вокруг лица, затеняя его, будто пряча. «Она страдала, — понял отец Алексий. — Плакала, злилась… Её чем-то обидели».
— Лёша, меня схватили на улице и насильно отвезли в психушку, для изучения, — сказала она жёстко, не отводя взгляда. — Вещи отобрали, ключи от обеих квартир. Сейчас там всё перерыли, наверное. Ищут улики. А ночью ко мне пришел какой-то мужик, вроде бы санитар, принёс одежду и сказал, чтобы я тихо шла за ним. Открыл мне двери, я выскочила наружу и побежала куда глаза глядят… Дождь, темно, у меня ни копейки денег и идти некуда. Я даже не знаю, как вернусь обратно, будто всю мою жизнь вывернули наизнанку, сфотографировали и отправили на изучение! — по щекам её потекли настоящие слёзы, но голос не дрожал и выражение лица оставалось холодным, недобрым.