Чтение онлайн

Рассказ об обращении совершенно сходен с повествованием о сем Дееписателя (IX, 3-8 и далее), за исключением лишь очень немногих различий. Так, апостол говорит, что свет осиял его около полудня, что указывает на его особую чрезъестественную силу, затмившую наиболее яркий свет солнца. В ответе Господа к имени Его добавляется "Назорей".

"Бывшие со мною свет видели, .. но голоса... не слыхали". В рассказе Дееписателя (IX, 7) здесь, по-видимому, разница: "слыша голос, а никого не видя...." Но эта разница не существенная и лишь кажущаяся. Спутники Павла могли действительно слышать какие-то звуки, но не слыхать их смысла, не понимать ничего, что изрекалось только для Павла ("мне"), так сказать - слыша, не слышать (ср. Ин. XII, 28-29). Могло быть и то, что они и свет видели, и никого не видали при этом. Все предназначалось и совершалось для Павла, спутники же его видели и слышали, так сказать, только отблеск и отголосок этого откровения, быть может, постольку, поскольку это могло послужить большим уверением в действительности события, а не его обманчивости, мечтательности, в случае, если бы кто стал толковать это событие, как субъективную галлюцинацию Павла.

Святой Златоуст (ср. Феофил.) находит и другое примирение этих кажущихся разногласий Дееписателя и Апостола Павла. Он полагает, что выражение Дееписателя - "слыша голос" - относится к голосу самого Павла, отвечавшего Тому, Кого они не видели. Выражение же самого апостола - "голоса, говорившего мне, не слыхали" - относится к голосу Самого Господа.

Дальнейший рассказ Апостола о встрече с Ананиею, в общем совершенно согласный с рассказом Дееписателя (IX, 10-18), отличается от него, между прочим, тем, что более подробно приводит слова Анании, известное и уважаемое имя которого в глазах народа придавало этим словам особую важность и значение. Вообще, в обоих рассказах различие имеет характер не разногласия и противоречия, а лишь взаимного восполнения и уяснения, и достаточно оправдывается особыми обстоятельствами, применительно к коим апостол хотел сделать более убедительною свою речь.

Характеризуя Ананию, апостол выражается сильнее, чем Дееписатель: "муж, благочестивый по закону", который, следовательно, не мог научить Павла быть врагом закона. "Одобряемый всеми иудеями" дамасскими, следовательно - признанный в своем благочестии всеми, не только христианами, но именно иудеями самими.

"Прозри..."– краткое выражение самой сущности сказанного Павлу Ананиею при прозрении (ср. IX, 17). Зато далее подробно передаются слова Анании, сказанные после прозрения, опущенные Дееписателем.

"Бог Отцев наших..."– см. III, 13 и паралл. "предъизбрал тебя..."– ср. Рим. VIII, 29 и д.; Иер. I, 5.

"Увидел Праведника..."– ср. III, 14; VII, 52.

"Свидетелем пред всеми людьми...", - то же, что - "перед народами и царями и сынами израилевыми" (IX, 15), т. е. не пред иудеями только, но и язычниками.

"О том, что ты видел и слышал...", - т. е. обо всем содержании Евангелия, в истине которого Господь убеждает Савла посредством того и другого чувства, т. е. посредством зрения и слуха" (Феофил., ср. Златоуст).

"Крестись и омой..."– см. к II, 38, 41; IV, 12.

К рассказу о своем обращении апостол присоединяет и рассказ о бывшем ему видении в храме, после тот как он, уже обращенный, возвратился в Иерусалим из Аравии (см. к IX, 26). Об этом явлении Господа не упоминает ни Дееписатель, ни сам Павел в других своих речах и посланиях. Но в данном месте этот рассказ как нельзя лучше был уместен и шел прямо к цели. Он хотел им показать, что и по обращении в христианство он не разрывал связи ни с Иерусалимом, ни с храмом и его законным Богослужением, уважение к которым могло лишь еще более санкционироваться этим явлением ему Господа именно в храме и во время молитвы здесь. Что он, далее, не враг народа, достаточно доказывается трогательною подробностью беседы его с Господом, повелению Которого - уйти из Иерусалима - он пытался противопоставить ревностное желание проповедать Его Имя именно в Иерусалиме (19-20 ст.). Так достаточно ясно и убедительно опровергнута клевета, будто он враг закона, народа и храма. И в то же время так ясно и убедительно указывался и всем другим тот путь, которым надо было идти. До сего времени Павла не прерывали, хотя в толпе, вероятно, росло возбуждение уже от самого бессилия опровергнуть столь резкую убедительность его слов. Возбуждение прорвалось со всею злобою, когда Павел закончил повелением ему Господа - идти из Иерусалима и, по причине ожесточения иудеев, проповедовать язычникам. Эта мысль, означавшая, что Бог оставляет иудеев, представляется величайшим преступлением в их глазах, и толпа снова приходит в неистовство, требуя смерти Павла.

"Метали одежды и бросали пыль на воздух..."– усиленное выражение дикой ненависти к человеку, находившемуся вне их власти.

По-видимому, тысяченачальник не понимал еврейской речи Павла и, не поняв причины нового столь неистового возбуждения против него, хотел бичеванием выведать суть этого загадочного для него дела.

Апостол указывает двоякое нарушение закона: 1) бичевание римского гражданина (см. прим. к XVI, 37-39) и 2) бичевание без всякого суда и доказанного проступка. Первое, кажется, более возымело свое действие (слова сотника, 26 ст.).

Тысяченачальник испугался не только того, что хотел пытать Павла, но и того, что связал его (прим. к XVI, 38), что также не позволялось производить над римскими гражданами без предварительного дознания вины. Если после Павел был заключен в узы (XXIII, 18; XXVI, 29), то уже после дознания вины его пред Синедрионом (XXIII, 1 и д.). Правда, здесь вина его осталась невыясненной, но она все же подозревалась более основательно, - и это придавало некоторую законность содержанию его в узах, несмотря на римское гражданство.

"На другой день... освободил его от оков..." Заявление Павла о своем римском гражданстве освободило его от бичевания, но от оков он освобождается лишь на другой день. В этом сказалось капризное упорство тысяченачальника, который, хотя и испугался, но не хотел выказать свою слабую сторону немедленным освобождением пленника.

"Повелел собраться... синедриону..."– Так принижена была власть этого высшего иудейского судилища, что не только прокуратор-правитель области, но даже и простой полковой начальник повелевает ему собраться.

"Устремив взор на синедрион..."– со спокойною совестью и решительною уверенностью в своей правоте.

"Мужи, братия!..."– без прибавления к сему "и отцы", или "начальники народа", как в других случаях (ср. XXII, 1; IV, 8; VII, 2). В высоком сознании своего апостольского достоинства Павел ставит себя как бы наравне с этими старейшинами народными, показывая, что и узы не лишают его этого достоинства и правоты пред судящими его.

"Первосвященник Анания"– по Флавию, человек гордый и грубый (Флав. Археол. XX, 8 и дал.), сын Неведея (Археол. XX, 5, 2), преемник в этой должности Иосифа, сына Камила (там же, XX, 1, 3; 5, 2), предшественник Измаила, сына Фаби (там же XX, 8, 8, 11). Предшественником тогдашнего прокуратора Феликса - Квадратом он отправлен был в Рим для оправдания пред Кесарем во взведенных обвинениях (Археол. XX, 6, 2; О войне Иуд. II, 12, 6), - по возвращении, некоторое время сохранял свою должность, от которой был отставлен Феликсом, передавшим эту должность Измаилу, сыну Фаби.

По характеру и образу жизни это был самый развращенный из саддукеев самого худшего периода иудейских иерархов. История передает о его неразумном мщении самарянам и о далеко неблагородных средствах, употребленных им для избежания последствий участия в произведенных при этом убийствах. Талмуд для довершения этой мрачной характеристики Анании прибавляет, что Анания был грабитель-тиран, который своею ненасытною алчностью довел до нищеты низших священников, обсчитывая их в десятинах, и что он посылал своих любимцев с дубинами выбивать десятины силою.