Чтение онлайн

И.Е. Репин. Покаяние Никиты. Иллюстрация к драме «Власть тьмы». 1893

Чудесная пора, период, когда закладываются черты характера человека, его воспитание, страхи, достоинства и недостатки. Многие вещи из детства мы проносим сквозь всю жизнь, они накладывают на нас свой неповторимый отпечаток. И сейчас нам предстоит узнать, как проходило детство Льва Николаевича Толстого, какое влияние оно оказало на его дальнейшую судьбу.

4 августа 1830 года умерла мать маленького Левушки, Мария Николаевна. Ему не было и двух лет. Скончалась она спустя некоторое время после рождения пятого ребенка, дочери Марии. Есть мнение, что она умерла от родовой горячки, хотя сестре Льва Маше тогда было уже шесть месяцев, и есть определенная несостыковка – слишком много времени прошло после родов. Другая версия говорит о другой горячке – нервной, причиной которой стала травма головы во время катания на качелях. Именно после нее у Марии Николаевны всегда болела голова и появились другие симптомы: спутанность сознания, дезориентация. «Она вдруг стала говорить бог знает что, сидела – читала книгу – книга перевернута вверх ногами…» В какой-то момент ей стало совсем плохо. Я не могу не упомянуть о последних минутах той женщины, которая в жизни Толстого сыграла главную роль.

«…Жалела она больше всего о том, что ей было жаль малолетних в этом мире детей оставлять, всех невыращенных, а особенно, Лев Николаевич, ей было жаль вас… Помню, как ваша, Лев Николаевич, матушка, а наша желанная барыня, умирала… больная лежит, еле дышит, бледная как смерть; глаза мутиться начинают, кажется, уже совсем мертвая. Только еще память у ней острая, хорошая. Зовет она к себе тихим, слабым голосом мужа, детей, всех по очереди крестит, благословляет, прощается. И вот как доходит очередь до вас, она быстро водит глазами, ищет и спрашивает: “А где же Левушка?..” Все бросились разыскивать вас, а вы, Лев Николаевич, тогда маленький, толстенький, с пухленькими розовыми щечками, как кубарь, бегали, прыгали в детской. И няня, как ни старалась уговорить и остановить ваш звонкий смех, но все было напрасно. Помню, когда вас, Лев Николаевич, начали подносить к вашей умирающей матушке, сколько тогда горя приняли с вами. Двое вас держат, а вы вырываетесь, взвизгиваете, плачете и проситесь опять в детскую. Помню, как ваша матушка так же, как и прочих, перекрестила и благословила вас. И две крупные слезы покатились по ее бледным и худым щекам. Вами, Лев Николаевич, для вашей матушки, кажется, еще более придали боли. Голос ее становился тише, слабее, глаза мутнели, и кажется, вот-вот еще одна-две минуты, и у вас уже не будет мамы. И так все случилось: в тот же день вашей матери не стало». Все это потом опишет Толстой в своей первой повести – «Детство», которая будет иметь успех. Но по-другому и быть не могло, потому что Лев Николаевич не просто написал произведение, в нем жили бережно хранимые воспоминания.

После смерти Марии Николаевны обязанности по воспитанию детей взяла на себя Татьяна Ергольская, кузина Николая Ильича (отца Льва), в которую он когда-то был влюблен. Николай Толстой предложит ей спустя шесть лет выйти за него замуж, но она откажется, искренне пообещав ему, что никогда не покинет детей и постарается заменить им мать. Лев Николаевич высоко ценил свою тетушку Туаннетт: «Должно быть, она любила отца, и отец любил ее, но она не пошла за него в молодости, для того, чтобы он мог жениться на богатой моей матери… Чувствовалось, что она и нас любила за него, через него и всех любила, потому что вся жизнь ее была любовь». Он также говорил, что «Татьяна Александровна имела самое большое влияние на мою жизнь». Даже его любимое изречение – делай, что должно, и пусть будет, что будет – он услышал от нее. Она всегда поддерживала его, поощряла литературные способности Льва Николаевича, посоветовала ему «писать романы», благодаря чему он стал знаменит.

Татьяна Ергольская окружила осиротевших детей большой любовью и заботой. До пяти лет Лев воспитывался няней, при участии «тетеньки Туаннетт», которая учила мальчиков французскому языку, затем ему возьмут воспитателя-немца Федора Ивановича Росселя, к которому мальчик сильно привяжется, но «об образовательном воздействии не может быть и речи: уровень собственного образования Федора Ивановича был очень невысок». Отец, Николай Ильич, занимался делами и времени детям посвящал немного, но дети ценили те моменты, когда они бывали вместе. Толстой вспоминает, «как иногда, прощаясь с отцом и восхищаясь его добротой, он с особенной нежностью целовал его белую жилистую руку, как он бывал умиленно счастлив, когда отец ласкал его». Самое интересное, что Лев Николаевич тоже никогда не будет особенно близок со своими детьми, видимо, перенеся модель поведения отца в свою семью.

Детство, протекающее в Ясной Поляне, было беззаботным и вольготным. Развлечения занимали существенно больше времени, чем учеба. Рыбная ловля, пикники, поездки в деревню, где было молочное хозяйство, осенью можно было в саду забавляться с осенними листьями, а зимой кататься с горок на салазках вместе с деревенскими детьми.

Кроме Татьяны Ергольской, опекуном была Александра Ильинична Толстая, в замужестве Остен-Сакен. К сожалению, ее семейная жизнь сложилась неудачно, муж страдал психическим заболеванием и несколько раз покушался на ее жизнь. Однажды во время беременности Александры Ильиничны граф стрелял в нее, его отправили в лечебницу, а у нее из-за пережитого родился мертвый ребенок. Родные боялись, что Александра может покончить жизнь самоубийством, и не сказали о смерти ребенка, а взяли новорожденную девочку со стороны. Однако произошедшее сильно повлияло на молодую женщину, она обратилась к Богу, много молилась, беседовала с духовными лицами и от реальной жизни совсем отдалилась.

В восьмилетнем возрасте Лев с семьей переехал в Москву, чтобы старшие дети могли продолжить образование. Льву жалко было уезжать из имения, город представлялся ему чужим. Но деваться было некуда, и 10 января 1837 года семейство Толстых выдвинулось в Москву. Город поразил ребенка, он впервые осознал, что кроме них существуют другие люди, «ничего не имеющие общего с нами». Потихоньку мальчик привык к переменам. Но 21 июня 1837 года скоропостижно умер его отец, Николай Ильич Толстой. «Как-то раз летом отец уехал по делам в Тулу и, идя по улице к приятелю своему Темяшеву, он вдруг упал и умер скоропостижно. Некоторые думают, что он умер ударом, другие предполагают, что его отравил камердинер, так как деньги у него пропали, а именные билеты принесла уже к Толстым какая-то таинственная нищая». Лев Толстой потом во взрослом возрасте расскажет, какое сильное эмоциональное потрясение вызвала у него кончина близкого человека. «Смерть отца была одним из самых сильных впечатлений детства Льва Николаевича. Лев Николаевич говорил, что смерть эта в первый раз вызвала в нем чувство религиозного ужаса перед вопросами жизни и смерти. Так как отец умер не при нем, он долго не мог верить тому, что его уже нет. Долго после этого, глядя на незнакомых людей на улицах Москвы, ему не только казалось, но он почти был уверен, что вот-вот он встретит живого отца. И это чувство надежды и неверия в смерть вызывало в нем особенное чувство умиления» [14] .

Все заботы на себя взяла Александра Ильинична. Ничем хорошим сие не закончилось. В силу отрешенности от земной жизни она не обладала никакими практическими навыками в управлении хозяйством, поэтому скоро дела семьи пришли в упадок. Мать же Николая Ильича, Пелагея Николаевна, тяжело переживала потерю сына и была не в состоянии чем-то заниматься. «Целую неделю, – рассказывает Толстой, – бабушка ни с кем не говорила, не спала, отказывалась от пищи и не хотела принимать никаких лекарств. Иногда, оставшись одна, в своем кресле, она вдруг начинала смеяться, потом рыдать без слез, с ней делались конвульсии, и она выкрикивала неистовым голосом бессмысленные или ужасные слова. Ей нужно было обвинять кого-нибудь в своем несчастии, и она говорила страшные слова, грозила кому-то с необыкновенной силой, вскакивала с кресел, скорыми, большими шагами ходила по комнате и потом падала без чувств».

Правда, она успела нанять детям молодого гувернера-француза Проспера Сен-Тома, который отличался грубостью и самодовольством и очень не нравился Льву. «Он был хороший француз, но француз в высшей степени. Он был не глуп, довольно хорошо учен и добросовестно исполнял в отношении нас свою обязанность, но он имел общие всем его землякам и столь противоположные русскому характеру отличительные черты легкомысленного эгоизма, тщеславия, дерзости и невежественной самоуверенности. Все это мне очень не нравилось». Однажды Проспер за какую-то провинность в учебе запер Льва в чулане. Насильственная изоляция вызвала у мальчика шок, он ощутил несправедливость, бессилие и обиду. Толстой будет помнить этот случай до конца жизни. Обостренное чувство свободы было присуще ему с детства. Так что с Проспером у Льва Толстого не заладилось. Но надо отдать Сен-Тома должное, он первым увидел в Леве будущего писателя.

Лев Николаевич был «очень оригинальный ребенок и чудак. Он, например, входил в залу и кланялся задом, откидывая голову назад и шаркая». Лева то подстрижет себе волосы на половине головы, то выпрыгнет из окна, его нашли внизу без сознания – «он проспал 18 часов и проснулся совсем здоровым». Как оказалось, сделал он это для того, чтобы «удивить других… и посмотреть, что из этого выйдет». Брат жены Толстого вспоминает – как рассказывала Пелагея Юшкова, «в детстве он был очень шаловлив, а отроком отличался странностью, а иногда и неожиданностью поступков, живостью характера и прекрасным сердцем». Родные братья дразнили Льва – Левой-пузырем, а иногда Левой-ревой. Первое прозвище было оправдано тем, что маленький Лёва имел плотное телосложение, а второе – потому что был эмоционален и слезлив. Он был очень чувствителен и восприимчив, но это не мешало его жизнерадостности и шутливости. Кроме того, несмотря на небольшой возраст, у него проявлялась наблюдательность, склонность к искусствам, сильно развитое воображение, временами недетская серьезность. Для него имели значение похвалы и одобрение старших.

Первый раз он влюбился в десять лет в Сонечку Колошину, дальнюю родственницу Толстых. Конечно же, как и многие другие пережитые чувства, он опишет свою влюбленность в повести «Детство» и уже во взрослом возрасте захочет написать роман о целомудренной любви, но так и не воплотит этот замысел в жизнь. Но влюблялся Лева и в мальчиков, о чем повествует все в том же «Детстве»: «Кроме страстного влечения, которое он внушал мне, присутствие его возбуждало во мне не менее сильной степени другое чувство – страх огорчить его, оскорбить чем-нибудь, не понравиться ему… Я чувствовал к нему столько же страху, сколько и любви… Между нами никогда не было сказано ни слова о любви, но он чувствовал свою власть надо мною и бессознательно, но тиранически употреблял ее в наших детских отношениях… Иногда влияние его казалось мне тяжелым, несносным, но выйти из-под него было не в моей власти. Мне грустно вспомнить об этом свежем, прекрасном чувстве бескорыстной и беспредельной любви, которое так и умерло, не излившись и не найдя сочувствия». Подросший Лева потихоньку входил в пору своего созревания. Так, в познании нового, учебе, общении и играх проходили его дни в Москве.