Пусть нет еще войск матерей,О, пулеметы [в смерть] из младенцев.Война завыла матерей,Царапнули пальцем туши венцев.Сильней еще горл медных шум мер,Его не каждому учесть.И женщины, спеша на тех, кто умер,Суворовой женщин делают честь.Последний любовник прикажет вам: пли!И, жгучий и дерзкий, скользнет по рядам.И каждая скажет:Мы, девушки, ползали тускло, как тли,Теперь же я мать, и материнстваРукой в морду смерти я дам.С пулями, пулями детских тел веникаКаждая бросится, дикая, с хохотом,Ударив по уха бельму современника:На голос, на писк, на помощь, на помощь мне, плохо там!И вот уже третий воскликнет: на нож!Сразу и тем, и этим пехота!И тучи утробных младенческих ношПомчатся на битву, не ведая, кто та.
1915
Пен пан
У вод я подумал печально о бесеИ о себе,Над озером сидя на пне,Со мною беседовал пен панИ взора холодного жемчугБросал и бросает могуч межИвыБольшой, как и вы.И много невестнейших вдов вод,Купавших изящнейший довод,Преследовал ум мой, как овод.Но, брезгая, брызгал ум ими.Мое восклицалося имя.Шепча, изрицал его воздух.Сквозь воздух умчаться не худ зов.Я озеро бил на осколкиИ после расспрашивал: сколько?И мир был прекрасно улыбен.И ничего сего не было.
1915
<Бегство от себя>
I
Котенку шепчешь: не кусай!Когда умру, тебе дам крылья!Кровавит ротик Хокусай.А взоры – Матери Мурильо.
Я хочу слово «черный» писать через «о»,А вы любите в поле кузнечика.Разорвано вновь кимоно,И краснеет прекрасное плечико.<. . . . . . . . . . . . . . .>
VIII
Я запомнил тебя с одоленомМертвым и белым на темени,Чтоб сердце прижалось к коленам,Волнуясь, как Польша на Немане.
IX
Вы приказывали тогда котенку, чтоб вас величалОбожаемой дорогой птичкой.Вы подсказывали другому, чтоб себя величатьОбожаемой дорогой птичкой.
X
Вы уронили обувь нечаянноИ поцелуем были мятежно обуты,Взглянули вы, как Австрии окраина,И падали косами черные путы.
XI
Где ученики под дланью ранцевСклоняют утреннюю юношей силу,Где почила ты во сне: Румянцев,Вызови из книг твою могилу.
XII
В чашках древесныхЗеленые желуди.Со мною вынемтеЖребий новых дней, – дней неизвестных.
1915
«Меня не трогают…»
1
Меня не трогаютНочной шатер, тревог уют,Ни эти ткани шелка синие,Ни то, что главы в белом инее.
2
Я коснулся теплым локтемВлас, друзей ночному ворону.А мост царапал ногтемПехотинца, бежавшего в сторону!
3
Чесала гребнем смерть себя,Свои могучие власы,И мошки ненужных жизнейНапрасно хотели ее укусить.
4
Меня не трогаютПростой шатер, тревог уют…Те, помолчавши, шепчут: няня!Своим испугом сердце раня.
5
Но вот светлейший… строгий рот.Гонец усталый у ворот.Ты сорвала цветок, заплакав!«Очаков пал! У ног Очаков!»
1915
«Я коснулся моим локтем…»
Я коснулся моим локтемТеплой груди:Просыпайся, веселия дочь!А мост царапал ногтемПехотинца, бежавшего прочь.Этот мост – утонувшие люди.Чесала гребнем смерть себя,Свои могучие власы,И мошки ненужных жизнейНапрасно хотели войну укусить.Их облако густоеВенок могил устоя.О, Богатырша!Волосы ширше и ширше:Из них я сделаю себе подушку,Тебя когда-то окорнаю.
1915, 1922
«Табун шагов, чугун слонов, ведемте в храмы…»
Табун шагов, чугун слонов, ведемте в храмыГулкую поступь шагов! Моря хоботных тел,Скачемте вместе, Самы и Самы!Венок на бабра! повесим сонно.Горлинок к пушкам снаряды носить заставим.Иволги будут ковать копье золотое войны.Много нас, 10 – ничто, друзей единицы!Похитим коней с Чартомлыцкого блюда.Ученее волка, первого писаря Русской земли,Гражданина мира первого, волкаПрославим мертвые резцы коня.Шеи сломим наречьям, точно галчатам.Нам наскучило их «га-га-га». Буги! вперед!Наденем намордник вселенной, чтоб не кусала нас, юношей,И пойдем около белых и узких борзых.Лютики выкрасим кровью разбитой руки о зубы вселенной.А из Пушкина трупов кумирных – пушек наделаем сна.
1915
«Сегодня строгою боярыней Бориса Годунова…»
Сегодня строгою боярыней Бориса ГодуноваПроплыли вы, как лебедь в озере.Я не ожидал от вас иного,И я забыл прочесть письмо зари.А помните: вчера русалкою,Маша, как серый млин, руками,Гнались утех русалки,Поссорив стадо с пастухами?И те бегут, оторопев,И, пятясь, дразнят вас: «русалка!»Плохой пример для сельских дев:Им суждены кудель и прялка.А помните: туземною богинейСмотрели вы умно и горячо,И косы падали вечерней голубинейНа ваше смуглое плечо?Ведь это вы сидели в ниве,Играя полночью на нитях кос.Ведь это вы, чтоб сделаться красивей,Покрылись медом – радость ос.Вы долго смотрели на мой немного измученный лобИ говорили устало: «Еще расскажите», –Словарь моих первых зазноб.Мы вместе сидели на скошенном жите,Здесь не было «да», но не будет и «но»,Что было – забыли, что будет – не знаем.Здесь Божия Матерь мыла рядно,И голубь садится на темя за чаем.
1916
«Где на олене суровый король…»
Где на олене суровый корольВышел из сумрака северных зорь,Где белое, белое – милая боль,Точно грыз голубя милого хорь.Где ищет белых мотыльковЕго суровое бревно,И рядом темно молоко –Так снежен конь. На нем Оно!Оно струит, как темный мед,Свои целуемые косы.На гриве бьется. Кто поймет,Что здесь живут великороссы?Ее речными именамиЛюдей одену голоса я.Нога качает стременами,Желтея смугло и босая.
<1916>
Комментарии
О принципах подготовки издания
Новое Собрание сочинений Хлебникова отличается от прежнего и единственного Собрания произведений, издававшегося под редакцией Ю. Н. Тынянова и Н. Л. Степанова в 1928–1933 гг., общим планом, значительно большим объемом, включающим как неопубликованные, так и публиковавшиеся ранее, но не входившие в Собрание произведения, и, главное, основными правилами подготовки текстов. В текстологическом отношении оно опирается, хотя и с существенными оговорками, на опыт публикации Неизданных произведений 1940 г., подготовленных Т. С. Грицем и Н. И. Харджиевым.