Чтение онлайн

Бенжамен Констан, хотя и не обладал таким богатым воображением, был, однако, очень крупным мыслителем. Он представлял собой чистейший тип «либерала», политика, считающего свободу ключом к решению всех вопросов, и притом человека, для которого свобода, ничем не ограниченная автономия личности, является страстью. В борьбе, или, лучше сказать, в противопоставлении государства и личности, Констан безусловно стоит за личность. В защиту этих принципов, не чуждых влияния протестантской религии, в которой он был воспитан, Констан написал множество политических сочинений, составляющих настолько последовательное целое, что их оказалось возможным объединить под одним общим заглавием Курс конституционной политики (Cours de politique constitutionnellej. В эпоху Реставрации он с политической трибуны защищал эти идеи с несколько холодным, но ясным и непреклонным красноречием, производившим сильное впечатление. Он пытался даже провести их в жизнь: когда в 1815 году, по возвращении с острова Эльбы, Наполеон поручил ему формулировать основные начала конституции новой империи, империи либеральной, он составил знаменитый Дополнительный акт к конституции империи (Article additionnel aux constitutions de V empire J. Он занимался также религиозными вопросами и с 1824 по 1831 год издал книгу под заглавием О религии, с точки зрения ее источника, ее форм и ее развития (De la Beligion consideree dans sa source, ses formes et ses developpements), громадное сочинение, слишком насыщенное и перегруженное материалом и все же неизменно ясное и интересное. Уже после его смерти вышло другое его сочинение, посвященное тому же предмету: Римский политеизм с точки зрения его связи с греческой философией и христианской религией (Le Polytheisme romain considere dans ses rapports avec la philosophic grecque et la religion chretiennej. Ho своею славою Бенжамен Констан обязан не столько своим многотомным сочинениям по религиозной и политической философии, сколько роману в сто страниц, написанному в течение одного месяца. Адольф — высший образец точной наблюдательности, психологической прозорливости и патетического чувства, несмотря на то, что автор не пользуется ни одним из вульгарных, даже ни одним из обыкновенных способов возбуждать жалость. Напротив, этот рассказ о страданиях двух людей, по характеру не подходящих друг к другу и при взаимной любви терзающих один другого, — сух, холоден и сдержан, и только правда делает его одною из самых потрясающих драм, какие когда-либо были изображены писателем. Роман принадлежит к тем четырем или пяти первоклассным, которые доныне в каждый век давала французская литература между двадцатью или тридцатью тысячами романов и которые делают излишним чтение и даже самое появление всех остальных. Бенжамен Констан родился в Лозанне в 1767» году и умер в Париже в 1830 году, после Июльской революции, которую он жаждал всем сердцем. Его бурная связь с г-жою де Сталь — исторический факт, который нельзя обойти молчанием.

Жубер — тоже философ, но философ, желавший быть только моралистом. Он родился в Монтиньяке (Перигор) в 1754 году. Сначала он был скромным учителем в провинции, в Тулузе, потом, скопив небольшое состояние, около 1780 года переехал в Париж, где сошелся с несколькими знаменитыми писателями — с Дидро, д'Аламбером, Мармонтелем. С этого времени он почти беспрерывно жил в Париже. Около 1789 года он подружился с Фонтаном и через него — с Шатобрианом, и стал его неизменным поклонником. Так образовался в последние годы века изящный и очаровательный кружок светских людей и литераторов, тесно сплоченный также сердечными симпатиями, средоточием которого был салон г-жи де Бомон и наиболее постоянными, как и наиболее знаменитыми членами которого были Фонтан, Жубер и Шатобриан. В этом салоне Фонтан занимал амплуа изящного поэта, Шатобриан— чудесного импровизатора, замечательного чтеца своих и чужих произведений, «чародея», как говорил Жубер, а Жубер был на ролях интимного, тонкого, остроумного и изысканного собеседника. Наперсник Шатобриана, очень дорожившего его советами, Жубер родился литературным критиком и обладал главнейшей способностью критика — умом, познавательным талантом, умением понимать самые различные виды красоты. Он умел ценить древность и Шекспира, Расина и Гёте, Вольтера и Шатобриана. Он был — перефразируя слова любимого им Горация — и пробным и точильным камнем для окружающего его литературного общества. Будучи назначен в 1809 году главным инспектором университета, Жубер добросовестно исполнял свои обязанности и вносил в это дело все свое благородство и свою тонкую гуманность, как о том свидетельствует одно его прекрасное письмо к его начальнику, Фонтану, представляющее собою административный отчет, какой, конечно, не часто можно встретить. Он не любил писать пространно. Он говорил о самом себе: «Я неспособен к длительному рассуждению. Все мне кажется, что мне недостает промежуточных идей или же они наводят на меня скуку». Он предпочитал сгущать свою мысль в небольшие короткие фразы, живые, меткие, тщательно отделанные, пожалуй, слишком высиженные. «Если есть человек, терзаемый проклятым честолюбивым стремлением сжимать целую книгу в одну страницу, целую страницу в одну фразу и эту фразу в одно слово, то этот человек — я». Эти-то, по его собственному выражению, «светлые крупинки», с прибавлением нескольких писем, собраны в два тома, доставляющие наслаждение читателям утонченного вкуса или тем, кто желает сойти за таковых. Здесь есть мысли истинно глубокие, есть мысли чрезвычайно тонкие, мысли изысканные и такие, которым только форма их выражения придает интерес, часто незаслуженный, например: «Существует потребность восхищаться, свойственная некоторым женщинам в просвещенные века, которая есть не что иное, как видоизменение потребности любить». «Карой тех, кто слишком любил женщин, является потребность любить их всегда». «Комедия бичует недостатки в ущерб нравам». Жубер умер в 1824 году. Так как его произведения были изданы лишь в 1842 году, то расцвет его славы пришелся на середину XIX века. Теперь она несколько гаснет вместе с упадком вкуса к утонченности и к отделанному слогу.

Критики. Эта эпоха дала довольно много даровитых критиков. Из них наиболее известен, и по восхищению, которое он вызывал при жизни, и по позднейшим нападкам на него, Лагарп, о котором мы упомянули в начале этой главы как о драматурге. С 1786 года Лагарп, оставив театр, посвящает свои силы почти исключительно своему курсу в лицее и становится очень влиятельным профессором-критиком. Он читал здесь свои хорошо обоснованные лекции до 1794 года, когда его, в качестве «подозрительного», посадили в тюрьму, несмотря на его заверения в полной преданности новому режиму. Эта неприятность вызвала в нем полный переворот. Он сделался большим врагом философии XVIII века и даже святошей. Снова заняв свою кафедру, он продолжал читать, но уже в новом духе, приблизительно до конца века; затем он собрал свои лекции и издал их под заглавием Курс литературы (Cours de litterature). Это сочинение, представляющее собою первый последовательный обзор истории литературы от древних времен до нашего времени, долго было классическим и оставалось таковым почти до наших дней. Оно в разных своих частях написано крайне неровно. Лагарп плохо знал греческий и латинский языки, равно как и римскую историю. Эти пробелы отразились на твердости и отчетливости его суждений об античных писателях. Часть его курса о новой литературе гораздо лучше, да и гораздо подробнее. Она не лишена достоинств. Лагарп очень хорошо понимает Корнеля, особенно Расина, даже Мольера, хотя и не ставит его так высоко, как, может быть, следовало бы; понимает и Лафонтена и Боссюэ. Его «XVII век» и теперь еще может быть прочитан с пользой. На его «XVII веке» несколько, отразились его пристрастие и та шаткость в основах, от которой не может быть свободен человек, сначала боготворивший, а потом совсем отвергший целую категорию писателей и мыслителей. Однако и здесь много очень верных и довольно проницательных суждений, всегда выраженных тем ясным, легким, пожалуй, немного расплывчатым языком, который часто бывает свойствен преподаванию. «Ясность — это вежливость профессоров», — сказал Жерюзе. Этим видом учтивости Лагарп, за отсутствием прочих, отличался в высокой степени. Его заслуги сначала слишком переоценивали, затем столь же несправедливо стали умалять. Нам нет нужды реабилитировать его. Всякая критика осуждена на полное забвение, и в этом нет вопиющей несправедливости. Необходимо только указать, что Лагарп остается одним из надежных путеводителей для молодежи при первом ее ознакомлении с историей литературы. Правильно сказал о нем Сент-Бёв: «Хорошо пройти через Лагарпа даже тому, кто скоро уйдет от него».

После Лагарпа необходимо отметить еще несколько критиков, которые в ту эпоху пользовались известным, отчасти значительным влиянием: это — Жоффруа, Морелле, Дюссо, Гофман и Фелез.

Жоффруа в юности, следуя моде, царившей около 1745 года, написал трагедию Смерть Катона; он был очень популярным преподавателем риторики в Наваррском коллеже и коллеже Мазарини и сотрудничал в Литературном Ежегоднике (Аппёе Litteraire) после смерти Фрерона и в Journal de Monsieur [95] . Он отнюдь не был знаменит, когда в 1800 году ему поручили вести театральный отдел в Журиаль де Деба (Journal des Debats). Его статьи здесь отличались необыкновенной живостью и пылом и вместе резкостью, доходившей до беспощадности. Очень образованный, подлинный «гуманист» (знаток классической древней литературы), он обладал умением быстро устанавливать сравнения между современными произведениями и классическими, причем критерием достоинства современных произведений была степень их близости к классическим; а привыкнув исправлять ученические сочинения с известной строгостью, которая в пылу литературных битв превращалась в свирепость, он являлся чрезвычайно основательным, превосходно вооруженным и грозным литературным судьею. К сожалению, его честность не стояла выше подозрений. Четырнадцать лет держал он указку наставника в Журиаль де Деба. Он умер в 1814 году.

Морелле был старше Жоффруа: в начале XIX века он был уже стариком. Он родился в 1727 году и очень поздно достиг известности. Всю вторую половину XVIII века он много писал по всевозможным литературным вопросам, сотрудничал в Энциклопедии и Меркурии и тем стяжал дружбу и уважение Вольтера, Мармонтеля, Дидро и д'Аламбера, не завоевав, однако, популярности. Около 1780 года Мари-Жозеф Шенье едко называл его «многообещающим шестидесятилетним ребенком». Однако он был членом Французской Академии и занимал видное место в истории этого учреждения, потому что именно он в 1793 году, когда Академия была уничтожена, спрятал у себя и сохранил до восстановления Академии (1803) ее архив, протоколы и рукописи академического словаря. Новое искусство, выступившее на сцену в первых произведениях Шатобриана, возбуждало в нем негодование; в 1801 году он написал свою знаменитую брошюру Критические замечания о романе Атала (Observations critiques sur le roman intitule Atala), где протестовал против литературной манеры автора и его религиозных тенденций. Он дожил до 1819 года и ему еще довелось увидеть, на чью сторону стало молодое поколение, и убедиться, что XVIII столетие безвозвратно умерло. Это был очень честный человек, довольно остроумный и со вкусом, хотя и несколько узкий, необычайно осторожный и умеренный во всем.

Дюссо, подобно Жоффруа, писал в Журналь де Деба; он был сравнительно мало образован, но необычайно заботился о стиле, который действительно был у него хорош. Его статьи еще и теперь читаются с удовольствием, хотя они очень поверхностны и столь осмотрительны, что в них нет ни одного ясного заключения или решительного приговора. Ученик Ж.-Ж. Руссо в отношении слога, он несколько злоупотребляет стилистическими приемами великого писателя. Он пользовался некоторым влиянием вследствие благодушной корректности, которой дышало все, что он писал.

Напротив, Гофман, человек очень образованный, почти ученый, отличался в критике твердостью и решительностью и обнаруживал редкое умение чутьем отличать, насколько успех писателя обусловлен увлечением или рекламой: в этих случаях он почти с радостью разрушал иллюзии публики или выводил интригу на чистую воду. Он сочинил множество опер, комедий и даже драм, из которых ни одна не поднялась выше временного успеха, исключая Буржуазного рандеву (Rendezvous bourgeois — 1807), забавной оперы-буфф, которую играли еще в середине XIX века, и Романа на час (Roman d'une heure — 1803), очень тонкой и остроумной комедии. Гофман родился в 1760, умер в 1823 году.

Фелез был самым светским, самым аристократическим и. наиболее утонченно изящным из критиков этой эпохи. Он воплощал в себе тончайшую изысканность середины XVIII века, и одно его присутствие превращало всякую гостиную, куда он входил (а он бывал во всех гостиных хорошего общества), в салон г-жи дю Деффан. В своих статьях он был тем же, каким его знали в салонах, у камина — деликатным, непринужденным, рассудительным, чрезвычайно тонким и очень едким при совершенной учтивости. В эпоху, когда французское красноречие расцвело и сулило еще более пышный расцвет в будущем, этот остроумный человек умел сохранять и умеренный жест и проницательную мысль, и короткую фразу. Он старился изящно, окруженный и баюкаемый верными и заслуженными привязанностями. Он умер, когда ему было более восьмидесяти лет, до последнего дня пользуясь вниманием за свою любезность и ум и привлекая к себе наблюдателей, которые, подобно Сент-Бёву, среди поколения 1848 года имели здесь редкий случай видеть и изучать XVIII век в его бесспорно наиболее пленительной форме.

Философы. В истории французской философии период с 1800 по 1815 год не отмечен особенным блеском. Однако историкам литературы не следует относиться к «идеологам» с тем отчуждением и пренебрежением, какие обнаруживал к ним Наполеон I. Необходимо отметить известные и почтенные имена Мэн де Бирана, Ларомигьера и д'Азаиса.

Мэн де Виран, родившийся в 1766 году и бывший последовательно депутатом, префектом и членом Государственного совета, играл довольно видную роль при Директории, Консульстве, Империи и Реставрации. В досуги, которые он улучал от своей политической или административной деятельности, он с увлечением занимался психологией и метафизикой. Исходя из идей Кондильяка, как это показывают его первые сочинения — Влияние знамений (Influence de signes — 1794), Влияние привычки на способность мышления (Influence de Vhabitude sur la faculte de penser — 1801), он мало-помалу склонялся к учениям, гораздо менее проникнутым сенсуализмом, и, наконец, в своих Взаимоотношениях физических и моральных свойств человека (Bapports du physique et du moral de Vhomme) и в своем Исследовании основ психологии (Essai sur les fondements de la psychologieJ восстановил по крайней мере основы целой спиритуалистической системы. Философы-спиритуалисты 1820-х годов признали и провозгласили его своим учителем. Это был во всяком случае чрезвычайно оригинальный и сильный ум. В его сочинениях, слог которых, к сожалению, страдает запутанностью и бесполезной неясностью, всюду присутствует, иногда просвечивая, чаще скрываясь, проницательная, сильная, плодотворная, смелая в синтезе мысль, всегда возбуждающая ум читателя, хотя иногда и не удовлетворяющая его. Мэн де Виран, родоначальник философского движения, которому суждена была большая будущность, умер в 1824 году, в тот самый момент, когда это движение зарождалось и начинало увлекать все умы.

В это время Ларомигьер, родившийся в 1766 году, почти во всем покорно следовавший Кондильяку, просто, отчетливо и изящно-, иногда даже с воодушевлением излагал классическую тогда доктрину, известную под именем сенсуализма. Он был гораздо менее глубок, нежели Мэн де Виран, да и не претендовал на это, и гораздо более ясен, что; впрочем, не может быть поставлено ему в особенно большую заслугу. Он обладал всеми свойствами хорошего профессора и некоторыми из свойств большого писателя. Можно также сказать, что он обладал всеми качествами, какие обыкновенно присущи последним представителям стареющей школы: убежденностью без упрямства, мягкостью в споре, умением искусно или искусственно смягчать все слишком прямолинейные или оскорбительные стороны доктрины и закруглять все углы, наконец, вкрадчивым искусством вульгаризации. Доктрины сходят теперь со сцены (но, впрочем, потом вновь появляются), как человек уходит из гостиной, заметив холодность к себе, — с досадой, если он глуп, и с вящшей учтивостью, если он умен: любезный Ларомигьер был человеком второго рода.

Д'Азаис также был профессором сначала в провинции, затем в Париже, в Атенее; позже он стал инспектором книжной торговли и, будучи в 1816 году уволен, жил лишь на пенсию, которую выхлопотал с большим трудом. Он обладал не лишенным оригинальности умом. Д'Азаис создал, может быть позаимствовав и во всяком случае переработав самостоятельно, философско-моральную систему самого утешительного оптимизма, приводящую к тому заключению, что в судьбе каждого человека счастье и несчастье до такой степени уравновешивают друг друга, что в мире нет человека, который был бы счастливее или несчастнее другого. В основе мысли д'Азаиса лежали известная доля здравого смысла, доля кроткого самоотречения, делающего честь человеку, который сам не был счастлив, и доля восточного фатализма. Свою систему, носившую вначале исключительно моральный характер, он распространил затем на все мироздание, придав ей таким образом вид метафизической доктрины. Он интересен потому, что, если исключить «философа» Сен-Мартена (1743–1803), не заслуживающего имени философа, он первый обнаружил в своем философском мышлении весьма отчетливо выраженные мистические тенденции, которые вскоре пышно расцвели у Валланша и некоторых других. С этой точки зрения он знаменует собою дату в истории философии если и не очень важную то во всяком случае заслуживающую не быть забытой. Свои фантазии, любопытные уже тем, что они выражены с сравнительно большой отчетливостью, он изложил в целом ряде сочинений: О компенсациях в человеческой жизни (Des compensations dans les destinies humaines — 1809), Мировая система (Le Systems universel — 1810–1812), О судьбе человека при всех условиях (Du sort de Vhomme dans toutes les conditions —1820), Всеобщее объяснение (Explication universale —1826) и пр. Д'Азаис умер в 1845 году восьмидесяти девяти лет.