Чтение онлайн

Конев рьяно принялся устраивать Сашкину свадьбу. Рассказал в комсомоле, в профсоюзе, и там и тут понравилось. Разговаривать с Василием пришла целая делегация молодежи. Он одобрил затею и согласился быть сватом.

Маша была так польщена, что и не заикнулась о деревенском обычае — ходить год печальной. Свадьбу играли, как пророчил Конев, в клубе. Танцевали и веселились сто человек своих и десять иностранных.

Секлетка сидела рядом с Машей, как лучшая ее подруга, сидела с таким же счастливым и невестным лицом.

— Николай Иванович, прошу в гости, — сказал Миша Конов.

— Чем угостишь?

— Кедровыми орешками. Угощу прямо с дерева.

— Ну, уж и с дерева!

— Ей-ей!.. Готовьте шляпу! Тряхну — и градом орешки. Вчера я приволок целый кедр. — Миша прищелкнул языком, сбегал в соседнюю комнату, где был мерзлотный музейчик, и на ладони, как на блюде, торжественно поднес Коровину этот кедр. Был это совсем маленький кедренок, ростом чуть побольше полуметра, весь клубок его корней помещался в одной ладони. На кедренке висели три шишки, величиной с желудь.

— Ловко смастерил, ловко. — Коровин повертел кедренок и вернул Мише. — А где орешки?

— В шишках.

— Полно… Орешки в этих недоносках? Рассказывай дурачкам.

Конев оторвал шишку, разломил ее, дунул, труха улетела, на ладони осталась щепоть крохотных, как дробь, темно-коричневых орешков.

— Заполярный деликатес… Угощайтесь!

— И это его собственные шишки, ты не приклеил их? — Коровин раскусил орешек. — С зерном, вот канальи! Смех и чудо! Где нашел?

— Могу показать целые леса таких чудес.

Николай Иванович захотел поглядеть не откладывая.

Надели болотные сапоги и пошли в сторону от Енисея. Оказалось, что лес вокруг Игарки растет только в неширокой прибрежной полосе, обогреваемой тем избыточным теплом, которое приносит Енисей с юга, а дальше становится все ниже, тоньше. Километре на пятом от реки лесинки выше человека стали редкостью, на шестом — Коровин с Коневым увидели любопытнейшее порождение северной природы: карликовую кедровую тайгу. Они шли и глядели на лес сверху, он был до пояса им, и только немногие великаны вздымались до плеча. Но все эти заморыши весело зеленели, шумели, у них были шишки и семена, дети и внуки.

— А вы посмотрите, на чем устроились они! — Конев сорвал небольшой моховой пластик, с ним вместе вырвал целое кедровое семейство. Под мхом было немножко глинистого теста, ниже — чистый синеватый лед.

— Вот отчаянные головушки! — воскликнул Коровин. — Рядом лед, смертный холод, а им хоть бы что… Шумят, любят, плодятся. Какая дерзость! Жалко губить: столько боролись… А придется. Надо же кому-то послужить науке. — И осторожно, чтобы не оборвать корней, он выдернул четыре деревца разной толщины и роста.

Когда вернулись домой, Николай Иванович отпустил Конева обедать, а сам лег отдыхать. Отдыхать днем была у него новая, игарская привычка; раньше он в это время гулял, здесь же, по болоту, по круглякам, гулять было утомительней, чем работать. От игарских дорог и без гулянья к концу дня ломило ноги.

Он лежал, не засыпая, прислушиваясь к стуку топоров на лесосеке, где продолжали валить игарский лес, к треску падающих деревьев, и считал их. Чтобы позабыть этот надоевший, раздражающий треск, начал ловить солнечный луч, струившийся на кровать сквозь дырку в темной занавеске. И это не помогло. Тогда Коровин встал и вышел к лесорубам, отметил десятка полтора бревешек — кедровых, березовых, лиственничных, — сказал, чтобы от каждого отпилили по кружку и принесли в Мерзлотку.

Миша застал Коровина в музейчике; склонившись над кружком, отпиленным от кедренка, тот считал сквозь лупу годичные кольца. Весь стол перед Коровиным был завален большими и малыми кружками.

— Много насчитали? — спросил Миша.

Коровин досадливо дернул плечом: не сбивай! — годичные слои были тонки, как папиросная бумага. Пересчитав, ответил:

— Тебе до него жить да жить.

— Сказки.

— Можешь проверить. — Коровин передал Мише кедровый кружок, сам склонился над другим.

Они пересмотрели все кружки. Получился настолько интересный материал, что решили немедленно сказать о нем Василию. Когда тот пришел в Мерзлотку, Николай Иванович достал один из кедрят, бережно спрятанный в шкаф, и спросил:

— Сколько, по-вашему, лет этому великану?

— Три-четыре — право, затрудняюсь.

— Тридцать пять. Он уже не младенец, он — папаша.

— Миша, угости-ка Василия Александровича орешками! — И поднимая кедренок на ладони: — Этот крошка и великаны с Ангары, с Подкаменной Тунгуски — родные братья, одно могучее племя сибирских кедров. Только те на благодати живут, а эти — на вечной мерзлоте, в вечной битве. Тысячи лет, не утихая, идет эта битва, великаны стали карликами — вот какая жестокая драка! — а все-таки победили. Сходите поглядите! Очень поучительно: живут, можно сказать, в зубах у смерти, а живут, зеленеют, радуются. — Коровин взял со стола кружок. — А этой лесинке?

— Судя по кедренку, должно быть, годов двести.

— Двести семнадцать. При великом Петре родился, старикан, двести семнадцать лет трудилась над ним земля, а мы, варвары, валим в грязь, под ноги. — Коровин обернулся к Кикиморе, которая стояла у него на рабочем столе, погрозил пальцем и сказал: — У… рыло.

Василий повертел кедренок, перебрал кружки.

— Ну кто мог подумать! Значит, двести семнадцать лет мы не увидим такого леса, какой свели? А чем же мостить улицы?

— Мало ли у нас горбылей, обрезков, браку. Оглянуться только.

В тот же день Василий остановил рубку, послал лесорубов собирать новый материал для мостовых.

Оглянулись — и действительно нашлась уйма всякого материала: с каждым плотом неизбежно приплывали десятки и сотни бревен, почему-либо не годных ни в экспорт, ни в стройку, на каждом плоту была избушка, а то и две, где жили плотогоны; осенью шли на слом режи, которыми удерживали в протоке бревна.

Все это добро распилили на доски, на пластинник и покрыли две самые бойкие улицы вместо кругляковых мостовых широкими ровными полами. Улицы в стороне от главных завалили макаронником и опилками, они стали посуше, потом, когда набирались новые отбракованные бревна, и здесь поверх макаронника настилали полы.

Коровин вернулся к своей прежней привычке гулять после обеда. Полы в корне изменили быт улиц. Телеги, что невыносимо грохотали на кругляках, катились с тихим и даже приятным жужжанием; лошади, выбравшись из трясин немощеных улиц, сами, без понуканья, прибавляли шагу; не слышно стало грубой брани возчиков, не видно пешеходов, зашлепанных выше колен грязью и с тоской выискивающих сухое местечко.

Возчики на этих улицах откладывали кнуты, пешеходы шли с радостными лицами, с веселым говором, ребятишки переменили забавы — раньше только и знали, что месили болото ходулями, а тут вышли с мячами, с прыгалками, с кеглями, по краям мостовой, куда не заезжали телеги, начертили классы. Куда бы ни идти, Коровин всегда старался — этими улицами.