Чтение онлайн

И на этот раз пароход заметили тотчас же, как только показался дым. Такого, чтобы пароход появился незаметно, еще не случалось. В городе было немало людей, которые постоянно оглядывали реку. По верхушке трубы, по отзвуку сирены они без ошибки узнавали любой пароход.

Ивану Черных и того не надо было, за годы сторжи при лодках он научился узнавать пароходы по дыму.

До прибытия оставалось больше часа, а к пристани уже грудился народ. Люди прерывали сон, обед, многие бросали работу; наряду с теми, кто спешил встречать или провожать, сбегались и такие, кто никого не ждал и не отправлял. Это были завсегдатаи, они не пропускали ни одного парохода, когда какой-либо приваливал к берегу, они радовались наравне со всеми, у них было то же чувство, что и они встретили милое, необходимое, а когда отваливал, они грустили, долго махали платками и шапками, случалось, плакали: милое побыло и уехало.

И когда на повороте из главного Енисея в протоку пароход дал гудок, сзывать было уже некого: последние замешкавшиеся — Коровин, Авдоня, Василий — подходили к пристани.

Коровин шел, опираясь на тросточку, поглядывал то на Борденкова, то на Конева, которые несли его чемоданы, сам Николай Иванович нес Кикимору и говорил:

— А вы пишите. Чуть что, так и пишите. Сейчас всего не предусмотришь. И вообще пишите, обо всем пишите!

Николай Иванович уезжал на пенсию, заменять его оставались Конев и Борденков, один — по вечной мерзлоте, другой — по строительству.

Василий с Маришей, Большой Сень и Нельма провожали свою молодежь учиться: Наташа и Яртагин уезжали в речной техникум, Кояр — в Институт народов Севера, в Ленинград.

Молодежь, схватившись за руки, бродила по берегу около пристани и пела:

Авдоня и сам не знал, как уезжает — совсем или на побывку. Дело было так. В городе пустили четвертый лесопильный завод, ручная пилка стала не нужна, и Авдонина артель разошлась по другим работам: в плотники, на завод, в гараж, на биржу. Авдоня решил сперва отгулять отпуск, — у него накопилось три месяца, — и потом уже думать, становиться ли еще на работу или остаться в деревне, сесть у ворот на лавочку взамен умершего деда Андрюши и рассказывать про Игарку.

Пароход отошел весело. Молодежь перекликалась песнями:

«Мы Игарку очень любим, очень уважаем, — запевали на пароходе, а на берегу подхватывали: — Каждый день по кораблю лесом нагружаем».

— Вы не переженитесь без меня, погодите! — вдруг закричал своим парням Авдоня. — Я приеду сватать.

Коровин писал тросточкой по воздуху: «Жду в гости!»

Проводив пароход, Василий с Маришей пошли к лодкам. Домой не хотелось, и они решили съездить за протоку на остров, куда давно звала Христина, за гвоздикой и астрами.

Иван Черных задумчиво глядел в даль реки, где и пароходный дым уже давно скрылся.

— Ты кого выглядываешь? — спросил Ивана Василий.

— Никого, на Енисей гляжу. Все волнится, и в ветер волнится, и ветру нету — все равно волнится.

Они съездили на остров, а Иван все стоял. Принимая лодку, он сказал, как бы между прочим:

— У меня вчерась внук родился. — И прибавил, помедлив: — Будет милость — зайдите! Секлетинья Павловна обрадуется.

Мариша разделила цветы на два букета, один передала Василию, с другим ушла в дом, где жила Секлетка.

Василий остался на улице.

«Почему же пять? Не больше, не меньше, а пять? — думал Василий и считал: — В Северный Ледовитый океан, в Атлантический… Верно, пять».

— И везет же тебе!.. То пошлют в дебри: «Сей там пшеницу», то — на болота: «Разводи скот», теперь вот — на пустырь: «Делай из него рай», — с грустной усмешкой сказала Нина Григорьевна, когда поезд вошел в хакасские степи.

— И в самом деле, везет, — отозвался Степан Прокофьевич, радостно вспоминая, что за свою жизнь немало медвежьих углов, старых лесосек, гнилых топей превратил в поля и сенокосы.

Степан Прокофьевич Лутонин лет двадцать работал в совхозах, сначала рядовым трактористом, потом бригадиром, начальником гаражей, ремонтно-механических мастерских, а последнее время директором. В войну, на фронте, он служил в отделе снабжения пехотной дивизии — опять машины, мастерские, копи, заготовки, перевозки.

Много разных мест довелось ему узнать — Центральную Россию, Урал, Поволжье, Украину, Белоруссию и заграницу… Теперь после демобилизации его направили на Енисей — в Хакассию.

…К девяти часам Степан Прокофьевич пришел в Дом Советов на прием к инструктору сельскохозяйственного отдела обкома партии — Доможакову. В коридоре перед кабинетом Доможакова стояло и прохаживалось с десяток посетителей. Все они — мужчины и женщины, самые разные по одежде, осанке, возрасту, имели одинаково загорелые, обветренные лица. Лутонин решил, что эти люди трудятся на полях, и сказал:

— Здравствуйте, товарищи посевники!

Двое-трое отозвались ему, другие молча кивнули. Выражая общий интерес, один из посетителей спросил:

— А вы где работаете?

По внешности Лутонина — прямой, подтянутый, ходит размеренно, твердо, защитную офицерскую форму, хотя она и без знаков различия, носит в уставной воинской строгости — можно было угадать только одно, что он недавно прибыл из армии.

— Пока нигде. Жду назначения.

— По какой части?

— По хозяйственной, — и Степан Прокофьевич начал расспрашивать, что сеют в Хакассии, каковы урожаи.

Хвалили землю: добрая; бранили климат: неровен, сух.

Пришел Доможаков, по-граждански одетый, задумчиво спокойный человек лет сорока пяти. Он окинул всех внимательным взглядом и сказал Степану Прокофьевичу:

— Прошу! — затем в сторону других, объясняя такое исключение: — Товарищ — приезжий.

Кабинет Доможакова на третьем этаже. Из его окон, точно с самолета, видно половину областного города, за уличными строениями — слияние главнейших рек Хакассии: Абакана и Енисея, широкую степь и далекую неровную грань ее — горы, в тот весенний день льдисто синие, как зимняя ночь.

Доможаков молча перелистывал какие-то бумаги и время от времени будто ненароком взглядывал на Лутонина, который сидел против него через стол. Коренастый, плечистый, широкогрудый, с большой крутолобой головой, с мускулистым лицом и сухим горбоватым носом. «Сильный человек, — подумал Доможаков. — Что положить на его плечи?»