Чтение онлайн

— Думаю, что можно.

— Тогда, будь милостив, похлопочи! Пришлют маленько, и бог с ними!

С тем же пароходом следователь получил последние справки о Талдыкине. Все стало ясно, и следователь передал обвинительный материал в суд.

Суд шел в театре. Зрительный зал на тысячу мест оказался тесен, столько собралось народу. Одних только свидетелей было около пятидесяти человек. Все народы, живущие между Туруханском и морем, — остяки, долганы, юраки, русские, — свидетельствовали против Ландура. Тут были люди с Енисея, с Нижней Тунгуски, с Дудинки, с Пясины, с безыменных речек и озер, — отовсюду, где торговал Талдыкин.

За все пять дней суда Влас Потапыч только однажды взглянул на этот зал, когда вошел в него первый раз. Ему показалось, что зал наполнен не людьми, а серым туманом, этот туман внимательно разглядывал его множеством неподвижных человеческих глаз.

Влас Потапыч не выдержал этого взгляда, опустил голову и больше уже не поднимал ее. Он сидел, крепко стиснув руками колени, руки становились белыми от напряжения, на висках, на лбу выступал пот. На все вопросы судьи он отвечал коротко — да, нет; говорить «последнее слово» отказался.

Совершенно непонятно для всех держался Павел. Будто не обвиняемый, а обвинитель, он все время заботился, чтобы не позабыть чего-нибудь, не упустить, с явным удовольствием слушал, как удлиняется список Ландуровых преступлений, — забывая, что увеличивается и его список. Он думал только о том, чтобы как угодно, любой ценой, но избавиться от Ландура. Перечислив его дела, начал вспоминать замыслы, разговоры, мечтания: собирался уехать за границу, потопить иностранный пароход — закупорить Игаркину протоку, разозлить Англию и Германию, самыми страшными угрозами вынуждал Павла поджечь Игарку…

— Поджечь… нашу Игарку?! — Как порыв ветра по тайге, промчался по театру ропот. А дочь Павла Секлетка, будто подхваченная ветром, выбежала из рядов к судейскому столу и зазвеневшим голосом сказала в зал:

— Если тут, среди вас, граждане, есть такие, вроде Талдыкина и моего грешного тятеньки, запомните: тронуть Игарку никто и не думай! Игарка наша, нам она роднее родительского дома стала. Мы здесь свет жизни увидели и тронуть ее никому не дадим. Окажется мало слез, мало поту, который пролили мы на Игаркину мерзлоть, кровь прольем за Игарку, не пожалеем.

И снова вихрем пестрого ситца перебежала обратно в ряды.

— Правильно! Не дадим! — закричали по всему театру.

В «последнем слове подсудимого» Павел сказал:

— Я никогда не просил милостыню. И здесь не прошу. Учтите только, что я вверх пошел, в люди. И не дело будет, если меня, старого лоцмана, упрячут за решетку, когда у штурвалов сопливые мальчишки.

Иван Черных поминутно озирался, вздрагивал, что-то шептал, иногда начинал бормотать: «Сам — в Англию, нас с ребятишками — в полымя…»

Когда ему дали «последнее слово», он встал на колени, протянул руки к народу, выкрикнул: «Пощадите! Смилуйтесь! Дайте перед ребятишками оправдаться!» — и разревелся.

Приговорили: Талдыкина к высшей мере наказания — расстрелу, Павла — условно к двум годам исправительно-трудовой колонии, Ивана Черных — тоже условно, к одному году колонии.

Ландура увезли в верховья реки, где есть крепкие каменные тюрьмы, Ивана оставили, как и был, сторожем при лодках, Павла назначили штурманом небольшого катеришки, работавшего в самой Игарке с плотами.

Судебное разбирательство сильно повлияло еще на одного человека, на Оську-Ландура. Он понял наконец, какую страшную личину напялил на себя, прекратил «говорки», выбросил Ландурову шубу с шапкой и поступил рыбаком в хозяйство Большого Сеня. Когда случаем называли его Ландуром или Менк, он страшно злился, выхватывал из кармана свой паспорт, совал его обидчику и требовал:

— Читай! Читай!

— Что же не навестишь меня, сестрица, не поглядишь мой крейсер?! — уже несколько раз упрекал Маришу Павел.

— Все некогда. Сам видишь, как прибывает народ в Игарке, и в больнице прибавляется дела, — оправдывалась она и обещала: — Обязательно навещу.

И вот наконец появилась у протоки. Увидев ее среди пустого причала, Павел подкатил к нему на своем чумазом катеришке.

— Здравствуй, сестрица! Куда подбросить!

— Тебя проведать пришла и поглядеть твой линкор. — Мариша спрыгнула на катерок. — Ну, хвались!

— Было бы чем. — Павел тяжело вздохнул. — Старая заплатанная скорлупка.

Катерок действительно был маленький, дряхлый, скрипучий, облезлый. Показывая его, Павел говорил:

— Но я, знаешь ли, не унываю. Я так думаю: наша ширяевская судьба шире порога, она по всей реке. И раньше Ширяевы хаживали от порога до моря, к примеру, отец наш, брат Егор, я. И еще пойдут, всенепременно пойдут.

— Это кто же? — спросила Мариша.

— Я пойду.

— Смотря по тому, к какому морю поплывешь, — отозвалась Мариша, нахмурив брови. Она заметила, что от Павла потягивает спиртным.

— Извини, сестрица, хлебнул. Но я в меру, с оглядкой. Якорь — мертвая штука, и тот вытаскивают не рывком, не хватком, а выбирают помаленьку. — Павел сделал руками перебор. — Так и пьющему надо отрезвляться постепенно.

— Ты пореже бросай свой якорь в кабаке! Зачастишь и перепутаешь моря, попадешь не в то. — Мариша пошла к борту, чтобы перескочить обратно на причал. Но Павел схватил ее и удержал.

— Не тужи, сестрица, больше я не подведу нашу фамилию, — жарко зашептал он в лицо ей. — Не подведу. Веньямин с Петром, значит, будут у порога действовать, а я — у моря.

— Не бахвалься!

— Увидишь скоро. Буду. — Павел ближе придвинулся к сестре и зашептал тише, только для двоих: — У Феоктистова кокнул пароход, Ландура спровадил через порог ночью, в лодчонке — и целехонек. Это уметь надо.

— Нашел чем похваляться. Замолчи! — Мариша зажала уши ладонями. А Павел продолжал:

— Это, может быть, и подло, но это уметь надо. Это и Ширяев не всякий может. Теперь я пошел на доброе. Вот увидишь, чудо сделаю.

— Счастливого пути! — Мариша перешла с катерка на причал и оттуда добавила: — Моря только не перепутай!