Чтение онлайн

— Это не задача, а насмешка. Вы думаете, что я круглый баран, не могу разделить пятьсот на десять. — И Тохпан отложил карандаш.

— Мне нужно не разделить, а полить.

— Поставьте полсотни поливальщиков.

— А где взять их? У нас пока нет ни одного.

— Обучить.

— Кого? — девушка подала Тохпану карандаш. — Запишите!

— Я не знаю. Это может только директор.

— Вот вам и незадача!

Иртэн подавала Тохпану свои чертежи и вычисления. При этом рассказывала, что полив — не главное дело. Надо еще вспахать и засеять, посадить огород, сад, лес. И везде нужны смышленые, знающие люди. Задача не в том, чтобы разделить, сложить, перемножить цифры, а в том, где найти людей.

Тохпан внимательно слушал. Когда девушка умолкла, он сказал:

— Идемте к директору и парторгу. Они теперь говорят об этом же. Все вместе лучше решим.

Павел Мироныч почти целый день ездил по холмам, котловинам и распадкам вокруг Главного стана, примеряя, как разместить скот, чтобы избежать тесноты и опасных столкновений. И все это время его терзала тревога, что пока он тут гадает, Застреха одним махом похоронит все новшества. Вернувшись в Главный стан, он промчался мимо конного двора прямо к конторе. У него уже не было сил оставаться в неведении даже те несколько минут, которые требовались для сдачи лошадей конюху.

— Как наши дела? — взволнованно спросил он, входя к Степану Прокофьевичу, у которого сидели Домна Борисовна, Иртэн и Тохпан.

— Дела валят напролом, как в половодье.

— Застреха что-нибудь? — И Орешков побагровел.

Застреха пока только щурится да хмыкает. Насчет дел и без него стараются, подгоняют. Дремать некогда. Хозяйствишко вроде гнилой сети: куда ни ткни — везде трык. Латать напрасный труд: старые ячеи лопнут, за ними расползутся и новые. Надо перевязывать всю сеть. Вот сижу с комсомолом — натягиваем ниточки. Помогайте!

Орешков попросил Ионыча отвести лошадей на конный двор. Затем продолжали советоваться.

Наконец собрались все, кого вызывали на совещание. Шумливые пареньки в брезентовых куртках и залихватски заломленных шляпах, степенные девушки, одетые пестро и ярко, как на праздник. Пожилых было немного: в степи работала главным образом молодежь. Клуб гудел звонкими, веселыми голосами. Табунщики, гуртоправы, чабаны по обстоятельствам своей жизни редко встречались друг с другом и теперь спешили наговориться.

Вот распахнулся занавес. Все затихли. На сцену вышла Домна Борисовна, приветливо покивала в зал:

— Здравствуйте! Здравствуйте! — Потом сказала: — Мы собрали вас по предложению нашего заводского комсомола.

Первое слово получил Орешков. Опираясь руками о коленки, медленно поднялся он по крутой лестничке на сцену, выбрал среди шатких скрипучих половиц такую, которая скрипела меньше других, остановился на ней и заговорил:

— Я работаю здесь пятнадцать лет. И когда оглядываюсь назад, мне стыдно и больно. У нас на заводе целое государство земли, а хлеб едим соседский, сено косим тоже у соседей. И, наконец, до того дошли, что и скот начали перегонять к соседям. Вместо того чтобы приложить к нашим богатствам настоящий умный труд, мы подбирали, что бог подаст. Крохоборствовали. Наша земля может кормить и людей и скота в несколько раз больше, чем теперь. Мы недодаем государству многие тысячи коней, сотни вагонов мяса, шерсти, миллионы литров молока. Теперь завод становится на правильный путь. Но… — Павел Мироныч оглядел сидящих, — отыскал взглядом Застреху и продолжал, кивая на него: — Есть люди, которые мешают, толкают назад. Надо твердо сказать им: «Прочь с дороги!»

И перешел со сцены в зал.

Затем заговорила Иртэн о влиянии искусственного орошения и лесных полос на урожай зерновых и трав. Опытная станция собирает по тридцать — сорок и даже по пятидесяти центнеров пшеницы с гектара. Там освоены многие новые для Хакассии культуры: сахарная свекла, кукуруза… Под защитой лесных полос появился сам собой клевер, никогда не виданный в этих степях.

После Иртэн на сцену вышел Тохпан.

— Я хочу сказать, что предлагает всей молодежи комсомол. Перегонять скот с одного места на другое, щелкать кнутом да ухать — этого мало. Давайте поможем строить оросительные каналы, сажать лес, научимся поливать, вырастим для нашей скотины вволю овса и сена, дадим ей полный уход, покой. Вот тогда будем настоящими животноводами. А сейчас мы только пастухи. Если наша молодежь всего на один выходной день откажется от гулянки, весь завод будет в садах. Два человека могут посадить тысячу деревьев в день.

— Почему два? — спросила Сурмес.

— Так удобней, — ответила Иртэн.

В зале началось движение, говор. Затем поднялось несколько рук. Олько Чудогашев встал и делал какие-то знаки Аннычах. Девушка наконец поняла его и сказала Тохпану:

— Запиши: мы с Олько Чудогашевым посадим тысячу деревьев.

Боргояков с напарником — тысячу, Иртэн и Тохпан — тысячу…

Смеляков тревожно озирался: он видел, что остается один. Но вот к нему подошла Сурмес и что-то шепнула.

— Мы — тысячу двести! — радостно крикнул Смеляков.

Все удивились, что Сурмес — сильная, неутомимая работница — выбрала такого маленького напарника.

— И мне можно сажать деревья? — спросила мать Иртэн, Хызырка.

— Можно, можно. Сколько ты хочешь?

— Да хоть бы одно дерево, чтобы поиграть под ним с внучатками.

— Мы посадим тебе вокруг всего дома, — пообещал Тохпан.

Степан Прокофьевич сказал, что скот будет переведен ближе к Главному стану, если табунщики, гуртоправы и чабаны согласятся помогать на строительстве. Договорились работать по два часа в день: одна смена утром, другая — вечером.

Застреха сидел молча с настороженным и удивленным лицом. После собрания он попросил Степана Прокофьевича задержаться и, когда все разошлись, сказал:

— Вы решили скормить покосы. Вслед за Биже думаете строить на Камышовке и нынче же получить там сено. Без-зу-мие! Какая там Камышовка, если вы сейчас, на первом шагу, уже сидите в луже.

— Строительство идет нормально, — возразил Степан Прокофьевич.

— А зачем суете туда пастухов?

— Тогда закончим досрочно.

— Не досрочно, а печально. Пятьсот га недосева уже есть. Стравите покосы. С Камышовкой ничего не выйдет. Скот останется без корма. Дальше — голод, падеж. В ямы, над которыми теперь мечтаете: «Ах, ах, пруд, канал», — будете сваливать трупы. Вот конец вашим фокусам.

Особенно подозрительным казалось Застрехе то, что ради небольшой помощи, какую могли дать пастухи, скармливались покосы. Если дело идет так гладко, как расписано на бумаге, в этом нет нужды. Если приходится рисковать — значит, дело плохо. Об истинной причине этого шага Застреха сам не догадывался, а Степан Прокофьевич скрывал ее, так как боялся, что Застреха, узнав, в чем дело, пойдет на решительные действия.

— Где ты бродишь? — с ноткой упрека сказала Нина Григорьевна, когда Степан Прокофьевич наконец вернулся домой.

Она стояла перед окном и задумчиво глядела на степной простор, где в тучах пыли шло большое передвижение лошадей, коров и овец. Ее не радовал этот простор: весна, а травешка, едва поднявшись над землей, уже начала увядать. Вспомнилось родное Черноводье, Украина, Поволжье, сады в белом, легком, как дым, цвету. На поемных лугах еще не пересохли оставленные половодьем теплые ласковые лужи, а над водой уже поднялись крупные золотистые лютики. Дни — звон кукушек. Ночи — соловьиная песня.

— Что там? — спросил Степан Прокофьевич, кивая на окно.