Чтение онлайн

Извинившись еще раз за несвоевременный визит, Застреха ушел.

— Нина, это слишком, — начал выговаривать Степан Прокофьевич. — Какое тебе дело до парка? Ты лицо не официальное.

— Официальное не меньше, чем ты. Я говорила не от себя. Слышал? Странный взгляд: на весь завод говорить официально может один директор.

— Все-таки парк — больше мое дело.

— Могу уступить, — охотно согласилась она, затаив какую-то мысль.

Степан Прокофьевич продолжал говорить о парке:

— Жив, от пенышков, от корней отросли новые деревца. Я мимоходом нашел больше десятка. Надо внимательно осмотреть всю луговину. Деревца, правда, крохотные, как былинки. Ждать, пока вырастут, придется очень долго. Может быть, лучше посадить другие. Но у этих малюток есть и преимущество перед саженцами: они идут от старых, сильных корней, уже привыкших к земле. А саженцы будут болеть, многие, возможно, не приживутся. Малютки в конечном счете обгонят их. И потом… выбрасывать этих крошек у меня не хватит духу. Ты посмотри, какие они… Маленькие, беспомощные, нежные, как детишки.

Нина Григорьевна делала равнодушный вид и никак не отзывалась. Тогда Степан Прокофьевич сказал:

— После стольких волнений вдруг тебя перестал интересовать парк? Странно.

— Мне еще странней — то говорил: «Какое тебе дело до парка, ты — лицо не официальное», то спрашиваешь: «Как быть с парком?» У тебя не поймешь, где мое дело, а где не мое. Что ни скажу — все не по тебе. Ладно, буду молчать. — Она подала на стол два стакана молока, хлеб, забрала бумагу, ножницы, клей и ушла в свою комнату.

Он сидел, не касаясь еды: поданная с равнодушием чужого человека, она не лезла ему в горло, и ждал, что будет дальше. Прежде у Нины Григорьевны не было обычая наказывать его молчанием. Случалось: плакала, упрекала, однажды решила разойтись и начала укладывать свои вещи, но, укладывая, все твердила: «Посмотрим, посмотрим, как будешь плавать один», — даже в тот момент крайней обиды и горячности он не стал для нее безразличным. Теперь же произошло непонятное: обижаться вроде не на что, и вдруг почему-то стала как чужая. Война. Разлука. Переменилась.

Время шло. В комнате Нины Григорьевны было совершенно тихо: ни слез, ни вздохов, ни шагов. Тишина придавала случившемуся особенно печальный смысл.

Степан Прокофьевич заставил себя поужинать, затем перешел к Нине Григорьевне и сказал, как обычно после еды:

— Спасибо!

— На здоровье, — равнодушно, ради формы, отозвалась она, не отрываясь от работы.

Он ходил из угла в угол и рассказывал.

Хакасочка, которая ехала с нами в завод, оказалась толковой работницей. Он назначил ее агрономом. Комсомол начал очень важное движение: каждый работник завода должен участвовать в строительстве оросительных каналов, в посадке лесов и освоить поливное дело. Узкая специализация в таком хозяйстве, как завод, вредна. К примеру, поливальщики нужны только летом, зимой они должны делать что-то другое. Сейчас было совещание пастухов. Они решили помогать на стройке и, кроме того, посадить тридцать тысяч деревьев.

Нина Григорьевна не отзывалась ни словом, ни движением. Степан Прокофьевич ласково взял ее за плечи и спросил:

— Ну, как там у тебя, в детском саду?

— Что может быть у нас, у маленьких? Тебе это неинтересно, — она досадливо повела плечами, чтобы он снял с них руки, не мешал ей.

— Напрасно так думаешь. Я люблю детские дела. — Он принес стул, сел рядом с женой и продолжал спрашивать, перебирая цветные квадратики, треугольнички, кружки, ленточки. — Это потом склеивать? Или так?

— И так и склеивать. Не все ли тебе равно?

— Ты, кажется, опять разобиделась на меня?

— А разве ты сделал что-нибудь обидное? — спросила она с удивлением. — Я не заметила.

— Не делал будто.

— С чего же тогда взял, что обиделась?

— Ужин сунула, как надоевшему прихлебателю. Сидишь ежом-недотрогой. Говоришь, будто лекарство развешиваешь в аптеке.

— У меня не одно дело — разговаривать с тобой, есть и другие.

Он не знал, как понять ее: то ли обиделась, то ли действительно так занята своими делами, что не до него. Подождем — посмотрим. Он отвернул рукав кителя, поглядел на часы.

— Время-то как шагает, уже час сижу дома.

— Ах, какой убыток! — сказала, засмеявшись, Нина Григорьевна. — Беги скорей, наверстывай! А еще спрашиваешь: «Как в садике?» До садика ли тебе!

— Что все-таки с тобой? Ты сегодня какая-то ершистая, занозистая.

— Не нравится? Неуютно? — она отложила работу и перешла на диванчик. — Садись рядом. Я не обиделась.

— Все же есть что-то, минуту назад была как чужая.

— Правильно, чужая. Но ты сам хотел этого. Кто вдалбливал, что парк, Застреха — не мое дело? Ну, я и решила не соваться в твои дела, занялась своими. Но тебе не понравилось, стало одиноко, неуютно. Я не звала тебя, не тянула рассказывать. Сам пришел.

— Мы же не постояльцы в гостинице, а жена и муж, не можем разгородиться стенкой — вот твое, а вот мое. Если даже сами вздумаем разгородиться, нам не дадут другие. Как ни делись, а пока мы вместе, ты для всех не просто Нина Григорьевна, а жена директора. И от тебя требуется соответствующее поведение.

— Наконец-то договорился до истины. — Нина Григорьевна вздохнула. — С каким бы удовольствием вернулась я назад, когда ты был трактористом: ничего вокруг нас не крутили. А теперь, что ни шаг — задача, ищи соответствующее поведение. Ты думаешь, легко найти его, просто быть женой директора? Да с одним тобой голова идет кругом. То ворчишь: «Не суйся, это служебное дело», то просишь: «Посоветуй!» Ты не знаешь, как приходится мне. Вот сегодня вышла на колодец, а там — шпильку: «Хорошая водичка. Вспоминать будете». Я, конечно, удивилась: «Почему вспоминать?» А мне: «Народ толкует, что ваш муж не поглянулся кому-то. Увольняют».

— Кто сказал? — спросил Степан Прокофьевич.

— Старушонка какая-то.

— И что же ты?

— А что ответил бы ты?

— Сразу и не найдешься.

— То-то. А мне еще трудней, я ведь не знаю, поглянулся ты или не поглянулся. Меня зло взяло. «Не муж, говорю, не поглянулся, а ему не глянется, что разводят всякие сплетни. И если они будут продолжаться, он, конечно, уйдет». Опять будешь ругаться?

— Не буду. Правильно ответила.

И долго еще разговаривали они, как должна вести себя жена директора, но никакого общего рецепта, на все случаи жизни, не нашли.

Надвигался вечер. Стало тише. Ветер уже не поднимал пыль с дорог, с пашен, а поднятая раньше постепенно улеглась, и перед закатом ярко, лучисто засияло солнце.

— По-твоему, все плохо. А солнце-то какое… — И Степан Прокофьевич начал открывать окна, глядевшие в сторону заката.

— Солнце… да, оно везде хорошее.

Самой безопасной для себя Застреха счел позицию равнодушного наблюдателя-регистратора: особо не обвинять Лутонина и не брать под защиту, не удерживать и никуда не толкать. На следующий день он решил уехать. Но перед отъездом все-таки спросил, намерен ли Степан Прокофьевич вернуться к утвержденному плану.