Чтение онлайн

— Пусть нравится. От этого никому не будет беды: нам не выходить за него замуж, — сердито сказал Конгаров.

Домна Борисовна похлопала его по плечу:

— Молодой человек, если хотите серьезного разговора, давайте не горячиться. Вам не нравится, другому нравится — одинаково законно. Надо иметь терпение всех выслушать.

Конгаров извинился перед Орешковым. Домна Борисовна продолжала:

— По-моему, вы погорячились. В день помолвки столько наговорить девушке про ее жениха… — она с укором покрутила головой.

— Когда над человеком занесен аркан, раздумывать некогда.

— Погорячились, — убежденно повторила Домна Борисовна, — и потеряли из-за этого доверие. У вас могут быть самые благородные порывы, но без доверия к вам они пойдут прахом.

— Как же быть? Научите!

Конгарову долго никто не отвечал. Все в свое время пережили помолвку, пусть она у каждого совершилась по-иному, чем у Аннычах, но в главном была одинакова, и вот теперь все задумались, как приняли бы вмешательство, подобное тому, какое разрешил себе Конгаров.

— Девушку не принуждают и не препятствуют ей, — заговорил раздумчиво Степан Прокофьевич.

— Но… — прервал его Конгаров.

Степан Прокофьевич хмуро покосился на него:

— Я сказал не все. Какой вы, право… монополист, — и продолжал рассуждать: — Эпчелея тоже никто не нудит. Люди сходятся добровольно, по любви. Как будто самый нормальный, хороший брак. Почему вы хотите расстраивать его? Чем таким необыкновенным думаете осчастливить девушку? Вашими чувствами?

— Так невозможно, — взмолился Орешков. — Переживать, спорить да еще ходить. Я отказываюсь. — И остановился.

Расположились на кургане. Домна Борисовна и Степан Прокофьевич сели на упавшую курганную плиту, Орешков прямо на землю, Конгаров встал на коленки: спокойная сидячая поза слишком не соответствовала его душевному состоянию. Он говорил:

— Я не влюблен в Аннычах. Не соперник Эпчелею. Меня совсем по-другому тревожит ее судьба. Если бы к Кучендаевым забрался вор, самый мелкий воришка — увел не корову, даже не барана, схватил только гусенка, — мы и тогда, наверно, не стали бы раздумывать, что делать с ним.

— Чего ж там раздумывать? — отозвался Орешков. — Прямо за руку: отдай назад.

— А когда вор уводит самое большое сокровище — единственную дочь, мы радуемся, пьем за это, хлопаем в ладоши.

— При чем тут вор, если девушка выходит добровольно? — заметил Степан Прокофьевич.

— Вор, о котором я говорю, не Эпчелей. — Конгаров закурил трубку, что всегда успокаивало его, и продолжал: — Это явление, бремя, которое несем мы из далекого прошлого, от тех времен, когда женщина считалась вещью, созданной на утеху мужчине, лакомой дичью. Если мужчине нравилась женщина, он делал налет и забирал ее силой. Вот когда появился этот вор. Теперь его сильно усмирили, но еще не совсем, он еще ходит по нашим домам, прячется под всякими личинами. Скажем, полюбил человек женщину, и первая же мысль — поскорей прикарманить ее. Исполнилось юноше, девушке семнадцать — восемнадцать лет — и уже застрекотали кругом: жених, невеста. А им еще расти да расти. Дрогнуло в сердце первое мимолетное чувство, распустился первый лепесток любви, а молодой человек думает, что пришла большая, неповторимая любовь, и поступает соответственно этому. Бывает такое?

Возражать никто не стал: бывает.

— Так и с Аннычах: Родители преждевременно считают ее взрослой, сама она принимает едва проснувшееся желание любви за любовь. Эпчелей же из тех, которые не прочь прикарманить. Она только-только зацвела, а с нее уже хотят снимать яблоки. Ну и засохнет. Мы обязаны спасти ее.

Все озабоченно вздохнули. Потом Степан Прокофьевич сказал:

— Как тут быть — не знаю. Не приходилось разбираться в таких тонкостях, — и встал. — Нам пора к дому.

Поднялись и другие.

— Проводите нас, — сказала Домна Борисовна Конгарову и весь путь сокрушалась, думала вслух, советовала ему: — Нужно, чтобы все это, что говорили вы нам, поняла и почувствовала Аннычах. В конечном счете решать будет она. Мы можем объяснить, посоветовать ей, но не больше. Погорячились, молодой человек. В таком дело нельзя рубить. Какие хорошие были отношения! А вы испортили их. Тойза разобижена. Если и Аннычах также… Надо восстановить прежние отношения. Надо, чтобы люди правильно поняли вас, поверили, что вы бескорыстны, хотите им добра, открыть это добро.

Заря сжалась в маленькое бледно-желтое пятнышко и передвинулась в самую северную точку неба. Полночь. Еще немного — и заалеет восток, начнется утро. А в доме Кучендаевых всё не спали: гости долго бродили среди курганов, потом, когда вернулись, Тойза затеяла разговор, что Аннычах больше не может работать при табунах, сейчас ей надо готовиться к свадьбе — делать покупки, шить, а после свадьбы становиться к котлу: у Тойзы нет уже сил кормить четверых взрослых; что Урсанаху время на печку, не то старик, чего доброго, умрет в седле.

— Сразу хочешь отнять у нас главного смотрители и бригадира! — ахнул Павел Мироныч. — Как же будем мы!

— Смотрителем сделай Эпчелея, а бригадира найдет смотритель.

Домна Борисовна быстро и строго поглядела на Орешкова, чтобы он под влиянием разговора с Конгаровым не «ляпнул» чего-нибудь неосторожно про Эпчелея.

— Подумаем, — и Орешков начал обдумывать, как бы половчей отвести Эпчелея, который, с его нелюдимым характером, с неумеренным увлечением гоньбой, с привычками укротителя, никак не годился в главные смотрители, потом сказал: — Эпчелей хороший работник, в свое время оп обязательно станет главным смотрителем, но таким, как твой Урсанах, не скоро будет.

— Где таким! — согласилась польщенная Тойза.

А Павел Мироныч ухватился за это:

— Мы еще поработаем с ним. Верно, Урсанах? Вместе начали, вместе и на покой.

Орешков пустился в воспоминания. Урсанах, засветившись лицом, подхватил их:

— Помнишь, был случай: дикий табунный жеребец залетел прямо в улицу Главного стана, а на хвосте у него волк висит? Жеребец носится сам не свой, бьет волка ногами, а тот висит и висит. Что такое? Заарканили мы жеребца, повалили и видим: хвост у него длинный, в конец набился репейник, и получился большой комок. Волк сгоряча цапнул его, зубы в волосах запутались, а жеребец бежит — и затаскал волка насмерть.

В самый разгар воспоминаний Павел Мироныч вернулся к разговору, что Урсанаху рано на печку.

— Я вот думаю и вовсе мимо печки проскочить — жил в седле и умереть в седле.

— И мне бросать седло неохота, — признался Урсанах, — да старуха говорит: довольно.

— А мы попросим ее. Она разрешит еще немножко поработать.

— Как хочет. Он хозяин, — смирилась Тойза.

Вскоре вернулась Аннычах, и Тойза заговорила о ней. Девушке не понравилось это, ее совсем сбили с толку всякие заботники и советчики: мать, жених, Конгаров, Олько.