Чтение онлайн

– Товарищи, рабочие и крестьяне! Военный коммунизм кончился! Народная власть не может на штыках!.. Товарищи, рабочие и крестьяне! Вся власть ваша! Черти! давайте по порядку!

Кто-то провизжал:

– Штыкии!? Стрелять будитии??! – Пали!! Стреляй!

Вновь затрещали парты, полетели в воздух шапки, кулаки и матерщина.

Около Форста стоял мужичок, чахоточный и добрый, – он говорил тихо, ибо за гамом только и слышен был тихий разговор:

– Э-эх, Гуг Отыч, и по правде выходить, надо по-божьи, бязо всякой, то есть, значит, власти, кто как можить, зато как разум и совесть подсказывають, – бяз Москвы…

Инженер Форст никогда не был политиком – инженер Форст в главном кармане души своей носил память о машинах, труде и человеке – инженер Форст был попом при машине – инженер Форст не подумал, что на съезде идет контрреволюция – инженер Форст понял, что машина ломается, – только.

И тогда инженер Форст на трибуне – первый раз в жизни – ирландская его трубка в зубах, – и он говорит очень негромко, потому что только негромкая речь и слышна:

– Граждане, получаются беспорядок и безделье. Граждане, вы не поняли сообщения докладывавшего. Позвольте дать мне разъяснение, причем я прошу президиум в тех местах, где я буду расходиться с ним во взглядах и объяснениях, останавливать меня, – а стало быть, до тех пор, пока президиум меня не остановит, я буду говорить от его имени.

Толпа осела назад, рядами расправились бороды, глаза и овчины. – Обыкновенно люди не могут восстановить, как они говорят, – и Форст помнит, что он начал с азбучного, объяснял, что значит слова – политика, экономический, почему новая экономическая политика называется новой, чем она разнится от старой, он не говорил о шапошном разборе. Президиум повеселел, оправился. Толпа оформилась. Форсту казалось, что он говорит азбучные вещи, необходимые, чтобы спасти Россию, – но человеку со стороны было ясно, что он, Форст, говорил толковую коммунистическую речь, – и только: – это было потому, что пути Форста тогда сошлись с путями Лебедухи.

Треух провопил с места:

– И вот, и так бы объясняли, – что значит ихая научность! А то – хозяйский расчет и аренда! – Правильно!

Толпа ощетинилась:

– Молчь!

– – и этот день Форст хорошо запомнил, – он наизусть запомнил резолюцию, – он помнил вечер, елочки и тот бодрый морозный воздух над снегами, кои были на обратном со съезда его пути. – Те дни были трудными днями. Форст жил и думал утрами – и еще по вечерам, за письменным столом, за книгами, в кабинете, – тогда нравились ему русские метели. Форст знал – труд. Но те дни были трудными днями – и всей России и русской власти. Форст искал людей, помощников, – и он знал, что на заводе есть только одни, кто поможет ему, у кого одна с ним воля – трудиться: – коммунисты. – А вечерами, если были метели, Форст вспоминал –

– что кровь машины? –

Завод черен, завод в копоти, завод в саже, завод дымит небу. – Одно, одна машина, одна воля. Конечно, мистификация, – конечно, мистика, – и поп думает о том, как машина побеждает трудом мир. Поп понял оторванность от цветов, и полей, и пахаря, поп знает сиротство свое перед стихией машины, им же пущенной, – поп поборол волю в смерть под маховиком, –

– – ночь. Ничего не видно.

Ночью, в заполночь Дмитрий Росчиславский идет лесом, во мраке, в дожде, в холоде! – в старой солдатской шинельке, рукав в рукав, всунув голову в воротник. Холодно. Нехорошо. Мрак. Шумит лес. Бродят по лесу волки. Скользят ноги в грязи. Тяжело идти. – В съежившемся человечке – мысли – о человеческом гении, о новой земле, о новом человеке, о новой человеческой культуре. Но он русский – и культуры у него нет, и он идет не домой. Он пройдет лесом, в мокроте, по глубочайшим колеям, от которых трещат ноги. В лесу будут нехорошо кричать совы, – так он пройдет до монастырской сторожки, и там в сторожке, на полу, на соломе его примет сестра Ольга, дикая, исступленная, сумасшедшая, злая, страстная и обнаженная в страсти, как скотина. Монахиня – старуха будет спать на печке. Поросенок выбьется из закуты и будет обнюхивать лежащих на соломе. – Дмитрий Росчиславский прошел лес, прошел полем, спустился в овражек, к опушке, чтобы подняться вверх, – вышел на росчиславскую дорогу. Тут его повстречали двое, они шли, должно быть, своей дорогой. Они подошли к Росчиславскому вплотную, вгляделись в лицо.

– А, сука, все по нашим девкам шляешься? – почти мирно сказал Андрей Меринов.

Пронька, казалось, нехотя – ударил Росчиславского по лицу дулом револьвера. Росчиславский качнулся, сел на землю, потом тихо повалился навзничь. Меринов и Пронька удивленно постояли, склонились над ним, Пронька потрогал Росчиславского, сказал удивленно и миролюбиво:

– Вот штука, кажись убил? А? – убил!..

Так убили Дмитрия Юрьевича Росчиславского – –

(– – а через недели: ночь, мороз, зима. –

В тот год страшное было конокрадство. Мужики на ночь оставляли лошадей, треножа им ноги замком и цепями. – Метели не было. В поле, должно быть, мела поземка, – лес шумел сиротливо, нехорошо – шипел. Комиссар артсклада раза два выходил слушать лесной шум, – это ведь он когдато – на околице – слушал о разгильдяевских волках – тогда он понял одиночество, тоску, проклятье хлеба, проклятье дикой мужичьей жизни вперемежку с волками. – Метели не было, лес шумел.

Монахиня Ольга в полночь была в бане, молилась неистово. Из бани она вышла уже далеко за полночь, к петухам. Калитка к скотине была открыта, на снегу четко отпечатались грязные коровьи следы, – монахиня Ольга пошла к коровнику, замок был сломан, – и на монахиню Ольгу напало неистовство: остервенела, закричала, завизжала, разбудила всех, задубасила в окна, – побежала к комиссару арткладбища, схватила у него винтовку и горсть кассет. Косарев был пьян, он взял на себя командование, крикнул на Ольгу, чтоб молчала. Совещались на дворе. Анархист Семен Иванович, в подштанниках и валенках, был без маузера, – маузера давно уже не было у него. Косарев дал ему и Андрею винтовки. Косарев и Ольга с винтовками пошли по следам коровы, чтоб проследить. На арткладбище закладывали лошадь. И корову скоро нашли – она была привязана неподалеку от дороги к дереву, в овражке, где была дамба, плотинящая озеро. Решили засесть здесь, чтоб выследить, когда придут за коровой. Засели за дерево, на взгорке, и очень скоро к лесному шуму примешался скрип саней. По пути к монастырю выехали санки с двоими, проехали дамбу. Ольга не выждала, – прицелившись с колена, выстрелила по саням и охнула. Лошадь остановилась. Тогда Ольга выстрелила еще. Косарев обругал поматерному Ольгу и выстрелил сам. Тогда сани, круто взметнув лошадь на дыбы, повернулись обратно, помчались карьером, назад, наперерез побежали Семен Иванович и Андрей, – с саней бестолково выстрелили из револьвера, и Андрей упал. Но на дамбе был поворот и раскат, сани занесло, сани, людей и лошадь сорвало под отвес, лошадь побилась, побила ногами и упала на сани. Косарев и Ольга побежали к саням – от дамбы, бросив лошадь, тоже побежали, убегая, стрельнули два раза из револьвера.

Началось преследование. Так бежали шагах в трехстах друг от друга – до опушки. –

Случилось так, что в это время в лес собрался мужичок из соседней деревни, поворовать дров: бегущие впереди встретили мужика у опушки, мужика из саней выкинули, лошадь повернули, помчали на ней – по полю. К Косареву и Ольге пристал мужик с топором, потерявший лошадь, – побежали втроем, стали отставать. В монастыре услыхали стрельбу, артскладская лошадь приехала на выстрелы. Косарев, Ольга и мужик погнали на лошади: по свежим следам на поземке узнавали пугь убегающих. –

Из Горской волости ехал в уездный исполком – на легких санках, на полукровке – предволисполком Штукин: убегающие выкинули его из саней, кинули мужикову лошадь, помчали; предволисполком закурил, поразмышлял, сел на мужикову лошадь и поехал своей дорогой; сейчас же встретили его преследующие: озверевший мужик, узнавший свою лошадь, бросился на него с топором, тот едва спасся. От монастыря примчали двое верхами – один на той лошади, которая свалилась с дамбы. Перепрягли всех лошадей, погнали верхом – Ольга, Косарев, мужик и предволисполком. Гнали версты четыре до нового леса, и тут нашли брошенную запаленную полукровку: убегающие, должно быть, минугы три назад, бросили лошадь и ушли в лес, без дороги. Погонщики побежали по следам. Лес был всего шагов в триста, – там под обрывом протекала Ока, за Окой было Расчислово. Двое – убегавших – были внизу, на льду. Они что-то кричали неистово. Ольга присела, выстрелила с колена, раз, два, три, – и один из бегущих упал, крик на льду смолк, – тогда завизжала, завопила, – ура-а-а! – монахиня Ольга.

Ка льду, лицом к небу, лежал продовольственный инспектор Герц. Около него возились – его товарищ Латрыгин, Косарев, мужик с топором. Выяснилось, что Герц и Латрыгин – охотники Степан и Павел – ехали в монастырь к матери Ольге – провести весело ночь. Корову увел кто-то другой. – И как тогда ночью в гостином доме, Ольга – черной кошкой – здесь на льду – склонилась над Герцем – –

– Помнила ли она Герца тогда в первую метель, в 1917 году, в октябре, в Москве?) – –

– – ночь. Ничего не видно. Ветер шарит, ворует, крадет. – Форст и Лебедуха идут рядом, вместе, во мраке, по лужам, прошли мимо развалины кремля, вышли булыжинами мостовых к развалинам артиллерийских казарм, – оттуда вдалеке вспыхнули огни Коломзавода, – пошли к огням, полем, огороженным колючей проволокой, как указал отдел «благоустройства города».

– Что же – Россия? – говорит Лебедуха.

Форст ответил не сразу:

– Нам с вами по пути, Андрей Кузьмич.

– Да?

– Только труд, только накопление ценностей спасут Россию, – те ценности, которые консолидированы трудом и машиной! – Россия? – В семнадцатом веке фактической границей Московского государства была Московская губерния, Подмосковье, Поочье. Полагаю, и теперь так же. Дальше идет страна дикарей. В России сейчас есть только две силы – обыватель и коммунист. Кто победит? – Ясно, если победит обыватель, – Россия погибла. Но пришел НЭП. НЭП не есть ни коммунист, ни обыватель: НЭП реальный учет, НЭП есть то, когда государство поняло, что ноги не могут расти из подмышек, как говорит Росчиславский. НЭП есть будни, НЭП победил романтику пролетария, оставив ее ласточкой – миру. Кто из двух сил – коммунист или обыватель – возьмет НЭП, возьмет – Россию? Россия по-прежнему безграмотна и голодает. Каков приход – таков и поп, – власть в России страшна – властвовать в России страшно. Но это – в вертикальном разрезе; в моментальной фотографии: в моментальной фотографии нет картины более ужасной, чем Россия. Но Россия живет – ни настоящим, ни прошлым – Россия живет будущим. Стало быть…