Чтение онлайн

– Не смей брать моих вещей! Я их только что купил, – не для тебя. Чертовка! Что ни возьмет, то сломает! Погоди, я еще разговаривать за это с тобой не буду!

Откуда такой лексикон у человека, кончившего высшую школу? – И опять я квартирантка, на новую неделю.

Что же, что? – Знаю, чем больше я буду уступать, тем больше на меня навалится. Сегодня была первая гроза в этом году. Пойду гулять по дождю.

Нет, – не из Толстого и не по-толстовски. – Так жить нельзя!

Была гроза, – я вышла за город и в овине пережидала дождь. Потом шла по лужам, сняв башмаки, домой. Дома никого не было. Муж вернулся поздно, умывался, потом в шкаф положил фунт масла, привезенный с практики. Вот, без Толстого, – та страшная ложь, когда два человека – два человека, прожившие много лет вместе, не могут – не могут найти слов, чтобы говорить правду друг другу, не могут сказать правды и лгут… Я очень спокойно складывала в чемоданчик, оставшийся у меня еще от курсов, мои и Глебовы рубашки; ножницы со сломанным концом (которыми я открывала шкаф, чтобы достать Владимиру носки) я отложила на видное место. Я заплакала, когда мне в руки попалась крестильная рубашка Глеба, вся в кружевах, – и Глеб спал тут же около меня, не успевший вымыться перед сном, с крошками хлеба у губ. Я долго смотрела в окно, – был зеленый вечер, и на площади в луже квакали после дождя лягушки, – площадь лежала, как при Николае I… Владимир не входил ко мне, сел и затих в кабинете. – Тогда я пошла к нему, мне все было ясно, во мне было негодование.

Я вошла в кабинет и, входя, сказала:

– Владимир, я пришла тебе сказать, что я ухожу от тебя.

Он сидел на диване лицом к окну, – он подшивал подметку к своему туфлю. Он не двинулся и не повернулся ко мне.

– Я решила уйти от тебя, навсегда – с Глебом, – сказала я.

Он не шевельнулся.

– Ты молчишь?

Он стал во весь рост, сразу, шагнул ко мне. Крикнул:

– Кто – он?

– Как тебе не стыдно, Владимир!?

– Кто он? кто он?! – слышишь, говори! – и Владимир засеменил на месте, левый глаз его сощурился, и неестественно-широко раскрылся правый, и рот скосился от боли, – я не знала, что он так не умеет владеть собой. – Кто он? Росчиславский? – ты у него ночевала!

– Владимир, успокойся, ведь ты мужчина, – как тебе не стыдно. Давай говорить по-хорошему.

Я протянула ему руку для рукопожатия, чтобы показать, что я хочу говорить с ним мирно: он поспешно ее взял, взглянул на нее удивленно и поспешно поцеловал – и вдруг бросил ее, так сильно, что я качнулась и хрустнуло плечо.

– Кто он? кто он? – слышишь, говори, – проститутка, дрянь!.. – он хрустнул пальцами и заломил руки над головой, – тогда из его рук упала его туфля; он бросился к окну, растворил его, крикнул: – слышишь, говори, кто он? – иначе я брошусь в окно!..

Из окна броситься нельзя было, потому что с аршинной высоты не бросаются, – я повернулась и вышла из кабинета. Настала тишина. И тогда я поняла, что единственное на этом свете, что я люблю – это Глеб, вот этот спящий ребенок, с крошками хлеба у рта. У меня нету места, чтобы быть тем брошенным кафтаном, о котором говорил Росчиславский, которого никто не тронул. Куда мне идти? где есть угол для меня?.. Я взяла спящего ребенка и чемоданчик в руки. За окном кричали лягушки».

В июле на Петров день – и Петров день, конечно, июньский праздник! – на Щуровском заводе у инженера Юнга собрались гости, был детский спектакль, потом, на террасе, споры. Инженерский поселок лежал за заводом, в соснах, недалеко от Оки и Казанка. После ужина, за столом на террасе остались одни мужчины, спорили, – женщины и молодежь ушли в сад. Была белесая, июньски-мучительная ночь: бритые лица инженеров – в белесой мути стеклянной террасы – походили на черепа. Соловьи уже кончили петь, но свистала рядом в малине малиновка, а из ржи, когда за столом затихали, слышен был крик коростеля – «спать-пора». Свеча под стеклянным колпаком выгорела, на террасе было накурено, мужчины были в белом – и, потому что стекла делали краски неестественными, на террасе, на лицах, на людях были только две краски – черная и белая – и их варианты: серая, сероватая, серенькая.

Коростели кричали по-здоровому, призывая к доброму сну:

– Спать-пора! Спать-пора!

Из калитки, из садика вышли двое, Дмитрий Юрьевич Росчиславский и Елена Андреевна Осколкова. Они прошли дорогу ржами, свернули к Казанку. Светила в последней четверти луна, и Дмитрий Юрьевич показал при помощи прутика, как узнавать лунную фазу: надо прутик приставить к рогам месяца, и, если получится французское р – первая буква слова – premier, то стало быть – первая четверть луны, – если же получится q – quatre, то – четверть четвертая. Елена Андреевна посмотрела на луну, лицо ее было задумчиво, лицо ее было по-русски красиво, в глазах блеснул лунный свет, – и она задумчиво сказала:

– Сейчас белые ночи. Пройдет эта луна, и ночи будут черными. – И помолчала. – Знаете, иногда в марте, в июле на востоке поднимается луна, красная, как раскаленное железо, – и тогда в этой луне с востока слит весь наш русский Восток, вся наша Азия.

И эти слова наполнили Дмитрия Юрьевича поэзией, хорошей и настоящей, той, что открывает подлинные смыслы вещей. Он ощутил, что – да, ночи будут черными. Ржи шелестели, и на землю пала роса. У Казанка, на траве около дороги паслась лошадь и стоял воз с оглоблями в небо – какого-то русского пилигрима; костер у телеги потух. Они вошли в Казанок. Старый лес, обомшалые сосны – так простояли, быть может, столетье, но все же были пни в зеленом мху, зеленая луна светила сквозь ветви, луна была необходима. Была тишина, крутая, как мрак. Казалось, ни одна человеческая нога – не была здесь до них. Она села на пень, в белом платье. Он у ее ног разложил костер. Сухая можжуха затрещала, зашипела, посыпалась искрами. Мрак сразу стал черным, деревья придвинулись, переместились, луна оказалась ненужной, беспомощной. Елена сидела у костра, склонив голову. Он сваливал сучья в костер, исчезая за ними во мраке; когда костер полыхал, он садился около ее ног, голову прислонял к колену, – и так сидел неподвижно, пока не прогорал костер и луна не пробиралась вновь, зеленым холодком, – тогда он опять шел за хворостом. Дорогу сюда они немного сплетничали и говорили – о русской революции, – но здесь у костра они молчали. А когда потух костер, и вдруг стало ясно, что ночь проходит, что светает, что луна исчезла, и деревья – обомшалые сосны – строятся в денной порядок, – и Дмитрию Юрьевичу не было возможности подняться от огня, от ног Елены, – поднялась она и сказала, как надо говорить утром:

– Только у нас никогда не будет романа. Идемте. Ночь проходит.

Часть гостей уехала. На террасе еще спорили, но хозяин уже спал. От ужина остались только селедка и земляника. Ночь уже прошла. – Так пройдут эти белые ночи, пройдет луна, и ночи будут черные. –

Елена Андреевна осталась ночевать. День застал инженерский дом пустым, и она долго не поднималась. Петров день прошел, июньский праздник в июле. Деревенские девочки у террасы предлагали землянику. День был зноен и ясен. Елена пошла в Казанок, одна, в канаве у опушки росла земляника, лесная, крупная и сладкая, – но в лесу не было никакой таинственности, было прозрачно и ясно. Елена нашла пень, у которого жгли костер, и села на него, чтобы думать о той великой лжи и о том великом одиночестве, что судьба уделила ей. – Около пня в траве было много земляники, перезревшей, которую ночью не было видно. Когда Елена наклонялась за ней, от пепла, где был костер, пахло горько горелым, сгоревшим. Елена Андреевна пошла домой, в город, – во ржи нарвала сноп васильков.

Вечером закапал дождь.

А Росчиславский, в этот же вечер у Оки, лесом – подходил к монастырскому кладбищу. Закинув сапоги за спину, Росчиславский шел во мраке и мокроти, по глубочайшим колеям, от которых трещали ноги. В лесу было темно, моросил дождь, нехорошо кричали совы, изредка в сырой траве вспыхивали ивановские червячки. Потом пошло коростелевое поле, в последней четверти поднималась луна, чуть красноватая.

В монастырской сторожке, опять в лесу, светила лампа. Сестра Ольга принесла крынку молока и кошелку земляники, – хлеба не было. Свежее сено в сарае – лесное – тоже пахло земляникой.

Сестра Ольга вышла из избы, прошла в сарай, пробежала собака, кто-то свистнул во мраке – –

Дождь все капал . . . . . . . . . . . . . . .

(Подзаголовков к этой главе может быть очень много: «О Коломенской статистике», – «Цифры», – «Осенние дела и разговоры», – «О Руси, Расее и России», – «О Лебедухе и Форсте», – «Смерть третьего Росчиславского», – «О том, что ноги не растут из подмышек», – и прочие, – «О Росчиславских враках».)