Чтение онлайн

Поселившись у любимого Грассмерского озера, Вордсуорт обновлял поэзию своим восприятием природы и обыденных событий человеческой жизни; но он не терял из виду поле европейской битвы, воспевая врагов и жертвы Наполеона, клеймя условия, поставленные английским генералом французам при сдаче Синтры, как слишком большую уступку последним. Таковы же и чувства Кольриджа, который своими «статьями навлекает на себя гнев Бонапарта.

Соути пишет свою классическую Жизнь Нельсона; а так как он не только воинственный тори, но и тори правительственный, вполне реакционный, то Байрон клеймит его как ренегата. Что касается Вальтер Скотта, который в ту пору был поэтом, то ему не надо было превращаться в тори: он уже <)ыл им, правда, с несколько якобитским оттенком, чисто архаическим и безобидным [36] . В тот момент, когда он становится романистом, когда Уэверлеем (1814) открывается ряд его огромных литературных успехов, Скотт снова берется за лиру, чтобы воспеть Ватерлоо.

Бесчисленные карикатуры Джильрея, нападавшего в свое время на Георга III и Вильяма Питта, так же как и на их противников, после 1796 года задевают только Фокса, вигов, католиков, французов. С 1803 года предметом его нападок становится Наполеон. Карандаш Джильрея неустанно дразнит императора и неизменно сохраняет за ним худощавый профиль времен итальянского похода, упорно оставляя без внимания то обстоятельство, что император пополнел. Говорили, что рисунки Джильрея вместе с матросскими песнями композитора Дибдина поддерживали патриотизм масс.

Молодые радикальные поэты и Ирландия. Два очень молодых и очень крупных поэта начали действовать против реакции. По происхождению оба принадлежали к высшему обществу: один к пэрам, другой к джентри; различные причины — семейные дрязги, крайняя независимость характера, нападки критики, денежные затруднения — бросили их обоих в лагерь радикализма. Гений лорда Байрона и Шелли проявится во весь рост лишь в начале следующего периода; но он уже сильно встревожил общественный cant, религиозные предрассудки и политический консерватизм. В этом смысле от Шелли естественно перейти к той самой Ирландии, поэтом которой является молодой ирландский католик Томас Мур. Со времени неудавшегося заговора Роберта Эммета и его казни (1803) пребывание Шелли в Дублине (1812) — единственное важное событие в судьбах родственного Британии острова. Ему всего девятнадцать лет, и в своем обращении к ирландскому народу он клеймит преступления, совершенные его родиной, Англией, против Ирландии; но в то же время у него хватает смелости бросить национальной ирландской партии упрек в ее раздробленности, ее пороках, ханжестве и твердить ей, что она должна одержать победу над собой, а не только способствовать победе «отмены унии», чего требовал О'Коннель [37] .

Упоминанием об этой крупной фигуре и об имени другого знаменитого деятеля, карьера которого началась в те годы, мы закончим эту главу. Противником кельтского трибуна уже с 1812 по 1815 год выступал англо-сакс Роберт Пиль, статс-секретарь по делам Ирландии. Министерство Ливерпуля, пестовавшее его с момента окончания им университета как надежду чистого торизма, и собственный отец его сэр Роберт, известный богач, один из создателей британской промышленности, с беспокойством заметили в юном служителе торийского культа зачатки либерализма. Признано было необходимым сразу покончить с этими наклонностями, сделав его важным должностным лицом: помощником статс-секретаря колоний в двадцать два года и секретарем по делам Ирландии в двадцать четыре. На этом посту Роберт Пиль так хорошо усвоил оранжистские идеи, что ему дали прозвище «апельсинной корки» (Orange Peel), строя каламбур на его имени. Личная вражда к нему О'Коннеля сделалась настолько непримиримой, что назначена была уже дуэль в Бельгии, но сэр Роберт помешал этой дуэли, устроив арест обоих противников в Лондоне.

Неудача билля о даровании прав католикам в 1813 году раздражила католическое духовенство Ирландии и разрушила престиж Грэттана. Ирландские епископы недовольны были Грэттаном (который сам, впрочем, был протестантом) за то, что он воспринял мысль о мировой сделке, так называемом veto. В случае принятия этого проекта, одобренного Каннингом и Кэстльри, правительство имело бы право допускать на свободные епископские кафедры в Ирландии только лойя-листских кандидатов [38] : при условии принятия такой гарантии могла быть проведена эмансипация. Римская курия, не возражала против этого, но ирландское духовенство отклонило предложение. Католик О'Коннель сделался признанным вождем ирландского народа. Защищаясь от обвинения в сепаратизме, он вместе с тем с радостью убеждался в том, что недовольством католиков укрепляется его собственное дело, дело автономии Ирландии: «Стремясь к отмене унии, я с радостью вижу, как наши враги сами работают в пользу этого великого дела. Задерживая освобождение католиков, они ускоряют восстановление Ирландии… Боюсь, что Ирландия впала бы в привычную свою апатию, если бы свобода совести была ей дарована слишком скоро».

Из всех континентальных держав Австрия была самым упорным противником французской революции: вечно побеждаемая, но окончательно не обессиливаемая, она удивляла мир вялостью своих нападений и упорством своего сопротивления. Так как организация ее в общем была еще довольно примитивной, то удары, ей наносимые, никогда не оказывались смертельными, а война, которую она вела без особого подъема, мало истощала ее. Для народа со слабо развитыми промышленностью и торговлей поражения не имели серьезных последствий и не влияли на него чрезмерно обессиливающим образом, а государство, едва вышедшее из зачаточного состояния, приспособлялось к изменениям, которые во всяком другом месте явились бы тормозом национального развития. К концу кризиса Австрия, по видимому, снова очутилась почти в том же положении, что и в 1789 году. Ее притязания, от которых она никогда не отказывалась, были удовлетворены.

Австрия искала точки опоры в традициях старого порядка, и сторонники реакции рассчитывали на эту «верхнюю палату среди государств», чтобы сдерживать дух возмущения; они не отдавали себе ясного отчета в положении дел. Несомненно, продолжительная борьба усилила сознание единства монархии, и в этот именно момент создается та австрийская армия, «которая удерживает в состоянии неустойчивого равновесия многочисленные расползающиеся части этой пестрой империи», — как говорит историк Луи Леже. Но, с другой стороны, призывы, с которыми некоторые министры обращались к народным страстям, водворение в некоторых областях господства Наполеона, пребывание в Австрии французских войск, прохождение русских войск — все это пробуждает национальное самосознание подчиненных Габсбургам народностей, политика Наполеона, выбросившего Австрию из Германии, находит неожиданный отголосок среди чехов, словенцев и хорватов, не желавших быть поглощенными германским океаном.

Франц II и его министры. В октябре 1801 года Тугут покинул свой пост. Внушая подозрение Пруссии и большинству немецких дворов, не имея другой поддержки, кроме Англии, которая готовилась заключить мир с первым консулом, являясь жертвой скорее обстоятельств, чем своих ошибок, Тугут оставлял монархию потрясенной до основания. Война, истощившая все средства, не вызвала никаких благородных порывов; правительство всюду усматривавшее повод к подозрениям, очутилось лицом к лицу с разоренным и недовольным населением. Французские идеи нашли кое-каких последователей в образованных кругах общества, в их среде шла глухая агитация тайных обществ; этих людей хотели запугать полными произвола судебными процессами и нелепыми строгостями.

Враждебно относившаяся к Тугуту придворная знать, считавшая его выскочкой, пускалась в самые недостойные интриги. «По видимому, каждому государству суждено пройти через кризис, — писал эрцгерцог Иоанн, — теперь дошла очередь до нас. Горе нам, если кризис разразится!.. Какая неурядица, какая опасность угрожает нам при таком варварском населении! Это хуже, чем во Франции».

Наследство Тугута принял в 1801 году Людовик-Иосиф Кобенцль. Его слабыми сторонами были: посредственные познания в деле управления, недоверие, которое он вызывал у венской высшей аристократии попытками сближения с Францией, особенно же — скрытая вражда к нему императора, ставившего Кобенцлю в упрек безнравственность, ветреность, а главное — его остроумие. Управление внутренними делами осталось в руках людей совершенно ничтожных, попавших в милость единственно благодаря своей посредственности, вроде того графа Коловрата, который не знал даже имен своих директоров департаментов и не мог дать ни малейших разъяснений по самым важным делам. Даже в дипломатических вопросах Кобенцль должен был считаться с графом Коллоредо, дружба которого с английским и русским посланниками вызывала вполне основательные нарекания парижского кабинета; но графа поддерживал двор; граф состоял когда-то воспитателем Франца II, сохранившего к нему прочную привязанность.

После разгрома третьей коалиции Кобенцль заменен был Стадионом (1805). Как и многие другие государственные люди, управлявшие Австрией, Стадион не был австрийцем. По странному заблуждению он затеял перерядить Габсбургов в вождей народного восстания, и одно время казалось, что это ему удастся. Его восторженность, красноречие его воззваний, искренность его немецкого патриотизма вдохнули новый дух; поведение венцев еще более чем доблесть, проявленная солдатами при Эсслинге и Ваграме, доказывало, повидимому, что изменился самый характер войны. Но то была минутная вспышка! Этот рассудочный энтузиазм едва коснулся народных масс, а образованные классы общества быстро опомнились от этого опьянения и вернулись к насмешливому и беспечному скептицизму. Франц не без неудовольствия следовал за этим «якобинцем», состоявшим в дружеских отношениях с Шарнгорстом и Штейном, окружившим себя подозрительными иностранцами вроде Гентца и занимавшимся Германией больше, чем Австрией. При первой возможности император отстранил Стадиона.

Граф Клементий Меттерних-Виннебург, вступивший в 1809 году в управление министерством иностранных дел, родился в Кобленце в 1773 году; проведя свою молодость при прирейнских епископских дворах, он поступил в 1790 году на австрийскую службу; женитьба на внучке князя Кауница ввела его в круг венской аристократии, а утонченное знание света, самоуверенное изящество и наблюдательность уже с молодых лет привели его на дипломатическое поприще. Меттер-них участвовал в Раштадтском конгрессе, затем был посланником в Берлине, позднее — в Париже; то был щекотливый и трудный пост, на котором Меттерних прославился своим спокойствием, любезностью. и притворной беспечностью. Он нашел здесь искренних, порой даже восторженных друзей и при случае вспоминал об этом.