Чтение онлайн

Как и в Австрии, власть находится здесь в руках робкого духом и сердцем короля, враждебного всяким новшествам, благосклонного только к эгоистической и высокомерной аристократии: даже после Штейна и Гардёнберга Пруссия остается деспотической и феодальной монархией; ее беспокоят либеральные наклонности южных немцев, слишком затронутых французскими идеями; со своей стороны Пруссия внушает южным немцам непреодолимое недоверие. Но это только поверхностное сходство между Пруссией и Австрией, под которым скрываются резкие различия. Прежде всего, что очень важно, Пруссия — это государство по существу немецкое, и в конце концов события постоянно усиливают в ней национальное самосознание; влияние революционных идей вызывает здесь усиленное проявление патриотических немецких чувств, получивших впоследствии удовлетворение лишь тогда, когда Пруссия собрала под своей гегемонией все народы того же происхождения. Все слои общества в той или иной степени стремятся к одному и тому же. и для осуществления своих желаний они способны на всякие жертвы. Поэтому, в то время как Габсбурги пользуются своей властью для чисто отрицательных целей, Гогенцоллерны, также ревниво охраняющие свои права, но имеющие более разумное представление о своих обязанностях, жертвуют своими предрассудками ради государственных интересов. Они заставляют своих дворян отказаться от тех привилегий, которые несовместимы с новыми политическими задачами. Гогенцоллерны щадят даже те силы, которые внушают им подозрения, если чувствуют, что эти силы со временем будут им полезны. Их преданность идее вызывает подражание, они более действуют примером, чем реформами. Они отказываются даровать своим подданным свободу, но дают им честную администрацию, упорядоченные финансы, а главное — военную славу и уважение Европы [42] .

Пруссия с 1800 по 1806 год. С 1795 года Пруссия под прикрытием демаркационной линии [43] пользовалась всеми преимуществами нейтралитета, выйти из которого ее не могли заставить ни соблазнительные предложения Директории, ни высокомерные требования Австрии. Но положение Пруссии было непрочно, потому что в своей политике она колебалась между двумя разделявшими Европу лагерями и не решалась сделать выбора. Война с Францией обнаружила недостатки ее организации, и все просвещенные умы указывали на неотложность радикальных реформ, но эти требования разбивались об инертность короля, и проекты, постоянно откладываемые, могли только поколебать доверие общества к устаревшим учреждениям. Монархия представляла собой своеобразную смесь абсолютизма и феодальной анархии; дворянство все еще сохраняло за собой в своих имениях большую власть и значительную долю общественного влияния; но феодальные привилегии были столь же пагубны для королевской власти, лишенной возможности непосредственного воздействия на народные массы, как и для нации, пребывавшей в то время в положении, очень близком к рабству.

Большинство крестьян состояло из держателей земли, владевших ею лишь временно и подвергавшихся возмутительным ограничениям личной свободы. Подавленность земледельцев, истощаемых непомерными повинностями, сложная регламентация, стеснявшая переход земель из рук в руки, разорение городов, лишенных всякого права самоуправления, — все это замедляло рост богатства. Налоги казались тяжелыми, потому что они были слишком неравномерно распределены и потому что народ был беден. Излишняя централизация управления, неудобства которой сглаживались кипучей деятельностью самого Фридриха II, привела при менее трудолюбивых или менее решительных монархах к полной неразберихе. Коллегиальное устройство министерств, одновременное существование современной системы, с ее распределением дел сообразно требованиям логики, и системы средневековой, объединявшей в руках нескольких чиновников управление целыми областями; независимость, сохраненная за некоторыми ведомствами, и автономия, которою пользовались некоторые области; наконец, влияние кабинета, секретари которого по первоначальному плану должны были быть только исполнителями приказаний, но в силу постоянного соприкосновения с королем стали главными вдохновителями политики, — все это вызывало постоянные столкновения и интриги, делавшие невозможной какую бы то ни было энергичную и последовательную работу.

Самые противоречивые постановления следовали одно за другим; политика государства не являла никакой устойчивости в то самое время, когда твердое и разумное управление было необходимее, чем когда-либо. Вследствие этого в области внешней политики за несколько лет создалось двусмысленное и унизительное положение, из которого пытались выпутаться путем отчаянных и безрассудных действий. Внутри страны дух отрицания и отсутствие дисциплины ослабляли силы сопротивления нации, проникали в ряды бюрократии и даже армии, и достаточно было одного толчка, чтобы опрокинуть подгнившее здание.

Золотой век немецкой литературы; начало романтизма. Описанное выше плачевное банкротство правительства, подавившего всякую инициативу и сосредоточившего на себе все надежды, сопровождалось в стране своеобразным волнением умов и необыкновенным расцветом фантазии. От гнетущей действительности люди уходят в мир сказочного, ирреального; литература, ни в чем не знающая меры, отвергающая все установленные правила, вначале усиливая духовное смятение, способствует торжеству иностранных влияний. Но она возбуждает изумительное умственное движение, которое уже не могло долго мириться с политическим рабством. Никогда Германия не стояла выше, чем в тот момент, когда ее войска терпели поражения от наполеоновской стратегии, и бе писатели завоевывали властное положение в Европе в то время, когда Майнцская газета торжественно возвещала миру, что Германия перестала существовать.

В 1796 году совместным произведением Шиллера и Гёте, Ксениями, нанесен был смертельный удар вульгарному рационализму, господствовавшему в XVIII веке. Правда, большая публика все еще наслаждалась романами Лафонтена и Вульпиуса и приветствовала на сцене тенденциозные драмы Ифланда, сентиментальные тирады Шредера или дешевые и затейливые комедии Коцебу; но все, обладавшие действительно развитым литературным вкусом, обращали свои взоры на Веймар, где находились одновременно Гердер, Виланд, Гёте, Шиллер, братья Шлегель, в то время как в нескольких милях оттуда, в Иене, Фихте и Шеллинг преподавали философию.

Занятие государственными делами, жизненный опыт, изучение древности и созерцание в Италии великих произведений Греции и Рима помогли Гёте осознать все, что было детского и незрелого в его ранних протестах против традиций и против правил. Автор Геца фон Берлихингена и Вертера признает права разума и не гнушается переводить Расина; но это смягчение прежних воззрений не есть отречение: он остается верен своему культу природы и жизни, он проникнут реализмом даже в своих подражаниях чужеземному, он немец в глубине души, даже когда он дает своим действующим лицам греческие или латинские имена. Иногда Гёте озадачивает нас сложностью изображаемых им героев и множеством художественных оттенков, которыми он стремится передать бесконечное разнообразие природы; но если бывали более крупные художники, то мало писателей вызывают в душе такой длительный отголосок. В течение каких-нибудь пятнадцати лет Гёте дает большую часть своих главных произведений: Учебные годы Вильгельма Мейстера и Римские элегии (1795), Алексис и Дора (1796), Герман и Доротея (1797), первая часть Фауста (1808), Теория цветов, Родство душ, Правда и поэзия. За этот же период Гёте приобретает то огромное влияние, которым он неизменно пользовался с этих пор у своих соотечественников, — влияние, не поколебленное даже глупым обожанием нескольких фанатиков.

Напротив, культ Шиллера признан был далеко не всеми. После первых шумных своих успехов Шиллер некоторое время был не уверен в том, что является истинным его призванием; он целиком отдался своим эстетическим трудам; затем дружба с Гёте вернула ему уверенность и пыл. Впрочем, в последних своих произведениях он является нам таким же, как и в первых драмах; он одушевлен' той же благородной искренностью, полон веры в свободу, но в то же время чересчур увлечен теоретическими вопросами, склонен к абстракциям. Героям Шиллера нехватает реальности и жизни, психология его произведений поверхностна и банальна. Но при всех этих недостатках благородство мысли и блестящая звучность языка пленяют воображение. Мария Стюарт, Жанна д'Арк, Балленштейн, Вильгельм Телль являются несравненными воспитательными драмами, т. е. пьесами, изумительно способными внедрять в молодые умы самые здоровые и самые возвышенные идеи.

Некоторыми сторонами — пламенностью души, нравственною высотою — Жан-Поль Рихтер напоминает Шиллера; острым своим чутьем действительности, сложностью своей мысли, пышным богатством своей фантазии он скорее заставляет вспоминать о Гёте. Автор таких вещей, как Геспер (Hesperus), Жизнь Квинта Фикелейна (Fixlein), Озорные годы (Hegel jahre), Жан-Поль Рихтер вызывал у своих современников неистовый энтузиазм. Когда он прибыл в Берлин, прекрасные еврейки, задававшие тон, — Генриетта Герц, Рахиль Левин, Полина Визель, которая окружена была известным ореолом благодаря любви к ней принца Людвига-Фердинанда, — соперничали в воодушевлении, преклоняясь перед ним; своим бурным восторгом королева Луиза и ее сестра навлекли на себя суровое порицание со стороны короля. Юморист принимал эту дань признательности; правда, он был несколько озадачен и удивлен и, хотя отнюдь не отличался пуританством, слегка был шокирован легкостью нравов, свободой языка, смелостью теорий. Рихтер был знаком с романтическими теориями и усвоил некоторые цз них: презрительное отношение к композиции, исключительное господство фантазии. Теперь он видел все эти парадоксы в их применении на деле и вместе с г-жой де Сталь, посещавшей те же салоны, констатировал, «что только политические и религиозные установления могут воспитать дух общества, что никакая отвлеченная доктрина не может быть настолько действенна, чтобы придать народу энергию».

Романтики еще в более сильной степени, чем Гёте, которого они тщетно пытаются уловить в сети литературной догмы, являются истинными наследниками учения Гердера и представителями той теории эволюции и «органичности», на которую ссылаются наиболее знаменитые мыслители века. К несчастью, запутавшись в построениях своей эстетики и сделавшись жертвой обстоятельств, они довели свои идеи до абсурда. А кроме того, не довольствуясь протестом во имя чувства против сухости людей, воспитанных на Энциклопедии, они изгоняют разум и не допускают иного закона, кроме личных склонностей. Романтики проповедуют возвращение к природе, к наивной первобытной простоте, но ради этого они требуют от мира, чтобы тот отказался от своей привычки к размышлению и критике и чтобы, забыв долгие века свободных исканий, он, полный раскаяния, преклонился перед главой церкви!

Гердер показал всю скудость и узость аналитической критики французских философов и снова обратил внимание на неразрывные узы, связывающие человека с предыдущими поколениями и с окружающей природой. Но это учение, по мысли его творца приводящее к безропотной преданности великой задаче, цель и завершение которой скрыты от нас, — эта теория превращается у романтиков в мечтательный эгоизм. Порывы Шеллинга, тождество я я не я, мироздание как эволюция вечной идеи, отражающейся в уме человека, — все это восхищало романтиков, и они приходили к заключению, что поэт, истинный творец мира, стоит выше всяких законов. После Фридриха Шлегеля все гении повторяли, что «понять какое-либо явление значит оправдать его и что благородные натуры платят не тем, что они делают, а тем, что они собой представляют». Романтики сделались жертвами заблуждений, вызванных этой литературной концепцией: большинство их умирает молодыми, истощенными, вынося из этого безумного стремления к идеалу лишь горькое разочарование и безысходное отчаяние. Они утратили всякую связь с действительностью, и их произведения уносят нас в странный мир, сначала нас озадачивающий, а потом наводящий скуку. Чем расплывчатее действующие лица, чем туманнее образы и идеи, тем ближе считают себя эти авторы к идеалу искусства, как они его понимают. Их мысль истощается в теориях и силится подняться выше самой себя посредством иронии поэта, который сам судит свое произведение и осуждает его.