Чтение онлайн

Таково было первое достижение войны за независимость. Второе заключалось в горделивом сознании необычайного национального подъема.

10 марта король учредил орден Железного креста для награждения всех, без различия происхождения и звания, кто отличился в боях с врагом. Со всех сторон притекали патриотические добровольные пожертвования; женщины приносили свои обручальные кольца; к концу войны считалось позорным иметь серебряную утварь. Университеты и старшие классы гимназий опустели. В Бреславле профессор Стеффенс собрал своих учеников вокруг кафедры и, взволнованно, со слезами на глазах, возбуждал в них пламенные чувства долга и героизма. В Берлине Фихте, сам павший жертвой ухода за ранеными, твердил своим слушателям, что только одно несомненно, а именно — вечная жизнь, что ее можно заслужить смертью и утратить рабской жизнью. Шлейермахер благословлял солдат, которые шли сражаться за царство божие, за то, чтобы «вечные права человека были признаны за всеми людьми, даже самыми ничтожными». Улицы оглашались воинственными песнями, то пошлыми и грубыми, то исполненными удивительной поэзии.

Романтики спустились с заоблачной высоты в гущу толпы. Не все избавились от преобладания литературной искусственности: в стихах Фуке, Коллина, Штегмана, Шенкендорфа, даже в знаменитом произведении Рюккерта, названном Сонеты в латах, душевное движение слишком затемнено воспоминаниями исторического прошлого, погоней за формой, пристрастием к абстракции, изобилием эффектных образов. Мориц Арндт, один из первых начавший борьбу против всемогущего Наполеона, если не более искренен, чем все они, то более близок к народу, и столь известная его ода Бог, который создал железо, не хотел рабов очень возвышенна в своей простоте. Чаще всего его трезвость переходит в сухость, и он впадает в банальность. Знаменитая песнь Арндта Где родина немца — довольно жалкая немецкая Марсельеза, монотонная и холодная. В группе этих Тиртеев только один был действительно крупным поэтом, — это Кернер, в котором, казалось, ожил новый Шиллер и который, прежде чем умереть в рядах лютцовских стрелков, успел дать своей родине Песни лиры и меча. Эти стихи, местами посредственные, местами возвышенные, свидетельствовали, как и все поведение народа, об одном: о решимости победить или умереть. Раздавались требования настоящей войны, люди решили не останавливаться, пока родина не будет вся освобождена. Все ухищрения дипломатов не изгладят воспоминаний об этой «весне свободы». В этот момент Пруссия заняла первенствующее положение в Германии; в Пруссии воплотилось общее отечество.

Леопольд II и пробуждение конституционализма (1790–1792). Смерть Иосифа II, хотя уже наполовину побежденного и смирившегося, встречена была мадьярами как надежда на освобождение. Собрания комитатов состоялись без особого созыва, и здесь послышались речи, внушенные знаменитой клятвой в зале Jue de раumе и «Декларацией прав человека». Однако в этой стране традиций, по строю своему более похожей на Англию, чем на Францию, больше ссылались на исторические прецеденты, чем на отвлеченные принципы. В силу именно этих прецедентов Пештский комитат, самый радикальный из всех, заявил, что беззакония, совершенные в царствование Иосифа, должны повлечь за собой низложение династии. Наиболее умеренные требовали немедленного созыва сейма, который не собирался уже двадцать пять лет. Умный Леопольд II понял, что для него самого необходимо и даже полезно восстановить это собрание в полной его силе, и одним из первых его мероприятий было распоряжение о созыве сейма в июне. Он видел, что национальное пробуждение, если к нему отнестись должным образом, может быть не угрозой, а силой. Поэт Бароти писал: «Радуйся, дорогая моя родина! Можешь радоваться и ты, Австрия: корона прочно держится на твоем челе, когда мадьяр охраняет тебя». Последний стих является истинным выражением венгерской истории в течение тяжелого двадцатипятилетнего периода, который теперь начинался.

На выборах выступили две партии, обе одинаково исполненные патриотизма, но одна — консервативная, другая — демократическая. Первая оказалась в значительном большинстве и обязала своих депутатов стоять за сохранение как независимости и старой конституции, так и аристократических привилегий. Этим объясняется то обстоятельство, что новый король, давно уже прославившийся в Тоскане своими гуманными и реформаторскими идеями, явился в сейме защитником низших классов венгерского общества против чрезмерно аристократического либерализма. Для крестьян, угрожающее поведение которых, по его мнению, требовало уступок, а по мнению дворян — жестоких репрессий, он добился свободы передвижения, но ему не удалось добиться отмены телесных наказаний. Точно также городским обывателям и сербам сделано было несколько уступок в области распространения на них общего Законодательства и установления веротерпимости. Протестанты с радостью приняли 17 статей, являвшихся прогрессом в отношении веротерпимости.

В политических вопросах между королем и венгерским народом в течение двух лет этого короткого царствования господствовало почти полное согласие. Мы говорим — почти, потому что Леопольд решительно устранял всякое вмешательство венгерского сейма в австрийские дипломатические и военные дела.

Во время своего коронования и позднее король выполнял весь ритуал и признавал все вольности, имевшие цену в глазах мадьяр: коронование нового монарха должно происходить не позднее шести месяцев после вступления его на престол. Корона св. Стефана должна оставаться в Вуде. Король от времени до времени будет жить в Венгрии. Наместник (в то время эрцгерцог Александр, позднее в течение долгого времени эрцгерцог Иосиф) будет наблюдать за выполнением законов. Король должен сохранять в неприкосновенности королевство и его границы. Мадьярскими делами он может заниматься не иначе, как при содействии советников-мадьяр; он не может применять в Венгрии законов, которыми управляются другие его владения. Сейм, от которого зависит рекрутский набор и взимание налогов, будет созываться по крайней мере каждые три года. На протяжении долгого царствования сына императора Леопольда эти принципы часто не соблюдались, но никогда не были забыты.

Реакция при Франце II и процесс венгерских «якобинцев». С 1792 года события во Франции вызывают резкий поворот общественного мнения. Аристократическая партия, опасаясь за свои идеи, свой авторитет и свои замки, склоняется в сторону абсолютизма. Демократическая партия, недавно опиравшаяся на корону, становится очень малочисленной и, лишившись вскоре всякой свободы слова и печати, находит единственное убежище в тайных обществах. Скажем несколько слов о последстйиях этой двойной перемены.

Сейм 1792 года, созванный Францем II к его коронованию, был воплощением монархической преданности. Он согласился на требование правительства дать людей и деньги для нового крестового похода во имя реакции. Сейм отложил все проекты реформ, кроме одного закона, внушенного тем настроением, которым одушевлено было предшествовавшее собрание, а именно — закона о преподавании мадьярского языка. Но успехи этого языка уже не представляли никакого интереса; он был едва ли не на подозрении; языки латинский и немецкий казались более благонадежными. Мало кто высказывался на сейме против притеснений, на которые снова жаловались протестанты, против строгостей цензуры, против всеобщей реакции.

Одно очень серьезное обстоятельство ускорило это движение. Несколько демократов сговорились организовать в королевстве революционную пропаганду. У них было четверо вождей: Мартинович, передовой священник из партии «иозефистов» вернувшийся из Парижа в восторженном настроении; Гайноци, объявивший себя «санкюлотом»; Лацкович, офицер и патриот, доходивший в своих взглядах до сепаратизма, мечтавший о конституции в современном духе; Сентмариай, увлекавшийся одновременно Монтескье, Руссо и Рейналем. Рядом с ними стояли граф Яков Жиграй и поэт Бачаньи, политическое настроение которого станет понятно из одной цитаты: «Вы, народы^ попавшие в цепи рабства благодаря гнусным козням… И вы, свирепые мучители своих верных крестьян, если вы хотите знать, что готовит вам грядущее, внимательно смотрите в сторону Парижа!» Повидимому, общество это насчитывало очень много участников, так как с августа 1794 по февраль 1795 года в Венгрии господствовала какая-то эпидемия арестов. Многие из тех, кому угрожал арест, прибегли к самоубийству. Около пятидесяти человек, обвиненных в государственной измене, были брошены в тюрьмы, в числе их — поэт Вершеги за то, что перевел Марсельезу. Другими жертвами явились Казинци, долго еще подвизавшийся на литературном поприще, и Сентьоби, молодой драматический писатель, которому суждено было вскоре умереть.

В чем же заключалась государственная измена? Этого никогда толком не могли объяснить. Реакция искала повода для устрашения. Процесс вели с непозволительным пристрастием. Пятеро вожаков и еще девять других обвиняемых, в том числе и четверо поэтов, выслушали смертный приговор. Семеро взошли на эшафот. Остальные семеро были помилованы и вместе с большим числом других, менее важных преступников, очутились в государственных тюрьмах. В стране водворилось спокойствие, впрочем истинные страсти мадьяр толкали их в совершенно противоположную сторону.

Венгрия и две первых коалиции (1792–1800). Именно с этого времени, т. е. с 1796 года, венгерская нация обнаружила решимость и пыл в борьбе за старый режим. До этого времени Отт и Гиулай (Дьюлай), Край и Альвинци со своими солдатами и соотечественниками не играли выдающейся роли. С возраставшим истощением наследственных земель они выступают на первый план, и Франц II сознает необходимость созыва сейма, который, по его расчету, ни в чем не сможет ему отказать. И действительно, собрание и богатые частные лица соперничают в принесении жертв.

Парламентская жизнь в 1796 году этим и ограничивалась. Два депутата, заговорившие было о правах нации, были выгнаны из собрания. С1797 по 1799 год вся поэзия страны проникнута до крайности воинственным духом; исключение составляют произведения, которые слагаются в тюрьме, где «якобинец» Бачаньи, все еще верный своим французским симпатиям и своей ненависти к контрреволюционной коалиции, восклицает при виде птички, щебечущей на решетке окна: «Она поет о тебе, свобода!» Совершенно иными мотивами вдохновляется Чоконай, молодой солдат «восстания», т. е. дворянского конного ополчения, которое было создано, чтобы преградить путь Бонапарту. Поэту Чоконай суждено было умереть очень молодым, и он прославляет преждевременную смерть генерала Гоша, который «один превосходит собою всех героев древности во всем, кроме числа прожитых лет». Но эта песнь — исключение в творчестве Чоконая. Его лира призывает соотечественников к оружию. Действительно, после сражения при Тарвизе, когда гусары полковника Федака погибли, спасая эрцгерцога Карла, леобенские мирные переговоры нисколько не охладили военного пыла Венгрии. Семнадцатилетний поэт Берженьи говорил, что возродился Леонид, более того — что воскресли Арпад и Ян Гуньядь. Но мир в Кампо-Формио повлек за собой роспуск дворянского ополчения.