Чтение онлайн

Румыния; восстановление турецкого господства (1792–1806). По миру в Яссах (1792) турки получили обратно Молдавию и Валахию, которые были совершенно разорены русскими реквизициями и опустошены чумой, занесенной турецкими войсками. Возобновились прежние смуты: господари сменяли друг друга на обоих румынских престолах с тем большей быстротой, что эти перемены были чрезвычайно выгодны для алчной Порты; за десять лет в Валахии сменилось шесть князей, в Молдавии — пять. Князья эти — сплошь фанариотские греки; беспрестанно повторяются все те же фамилии, все та же взаимная вражда; зачастую господари происходят из драгоманов; с молдавского престола они переходят на престол валахский или вновь попадают на этот престол после недавнего смещения с него. С возвышениями чередуются опалы, вызывающие много шума, и казни.

Жестокая эксплуатация страны господарями, настоящими откупщиками Порты, сопровождалась и другими бедствиями. Валахия, находившаяся по соседству с турецкими провинциями, особенно страдала от господствовавшей в них анархии.

В течение целого ряда лет Пазван-оглу то сам совершал опустошительные набеги на эту страну, то вызывал не менее опустошительное вмешательство турецких армий, назначенных защищать ее. Пазван обращал в пепел целые города; эта участь постигла Тиргушин и Крайову. При малейшем движении его полчищ ужасная паника охватывала всех, и господари вместе со знатью, солдатами и крестьянами бросались к противоположной границе страны. Именно в это время русские области за Днестром приобрели наиболее значительное количество румынских поселенцев.

Когда Франция заключила в 1802 году мирный договор с Портой, Россия потребовала компенсации; особый хатти-шериф предназначен был истолковать те статьи мирных трактатов, заключенных в Кайяарджи (1774) и Аин-Али-Каваке (1779), в силу которых Россия получила право заступничества по делам обоих княжеств. Хатти-шериф 1802 года, уточняя их, постановил, что срок правления господарей, до того времени зависевший от усмотрения турок, отяьые должеп быть семилетним; господари не могут быть смещены ранее срока, разве только в случае тяжкого проступка, и притом не иначе, как с согласия русского посла в Турции; сверх того, хатти-шериф 1802 года постановил, что господарям надлежит принимать указания русских представителей «как в отношении налогов, так и в отношении прав страны». Таким образом, с одной стороны, это был факт, важный для внутренней истории Румынии: семилетний срок господарства, выгодный как князьям, так и подданным; с другой стороны, факт, важный для истории отношений России к Порте: почти явный протекторат царя над обеими румынскими областями. Конеантин Ипсиланти назначен был на семь лет господарем в Валахии, Александр Мурузи — в Молдавии; смещение их, произведенное по требованию Наполеона, вызвало конфликт между Россией и Портой.

Русская оккупация (1806–1812); «похищение Бессарабии». Этот конфликт уже в 1806 году привел к занятию обеих румынских областей русскими войсками; новая оккупация была для княжеств еще тяжелее предшествующих, ибо она продолжалась целых шесть лет. Русские поручили Ипсиланти организовать туземную армию, которая могла бы оказывать им содействие. Ипсиланти навербовал самых отпетых бродяг страны, которых русские, ьыведенпые из терпения их бесчинствами, в колце колцов разогнали нагайками. Румынские крестьяне снова обременены были реквизициями, которые уже в 1809 году настолько разорили страну, что русской армии вскоре пришлось добывать провиант из Одессы и русских областей к северу от Днестра. Крестьяне стонали под тяжестью гужевой повинности, потому что для нужд армии постоянно требовалось 15 000—20000 телег, запряженных парой волов. Тяжелее всех была повинность по сооружению укреплений. Крестьяне работали под ударами кнута, погибая тысячами. Французское донесение 1812 года констатирует, что требования русских «довели до крайних пределов отчаяние жителей, которым зимой грозил голод ввиду невозможности вспахать и засеять поля». Князю Ипсиланти его освободители стали предъявлять такие требования, что он в конце концов бежал в Россию. Бояре, которых до того времени не задевала народная нужда, теперь тоже подверглись вымогательствам. И тем не менее диван Валахии вынужден был при уходе русских поднести Кутузову богатый подарок «в знак признательности» [76] .

Бухарестский мир узаконил новый раздел Румынии. К «похищению Буковины» австрийцами в 1775 году теперь присоединилось «похищение Бессарабии» русскими. Валахские бояре обратились к Порте с энергичным протестом, который имел так же мало последствий, как и протест 1775 года. Народ тоже болезненно ощутил это покушение на его национальную самобытность. По словам румынского писателя Драгичи, «по мере приближения рокового дня выполнения договора… народ, собираясь толпами, ходил взад и вперед по берегам Прута и, как стадо, бродил по деревням. В течение нескольких недель все прощались с отцами, братьями и родственниками… вплоть до того момента, когда им пришлось расстаться, быть может, навсегда». Прут, который отныне разделял собой румынские области, стал называться «проклятой рекой».

Социальный строй княжеств. Подвластное господарю, пользовавшемуся неограниченной властью в продолжение своего недолгого и неустойчивого правления, население делилось на два класса: бояр и крестьян (промышленные и торговые элементы едва заметны были в стране, почти целиком земледельческой). Бояре успели утратить все те доблести, которыми отличались их предки в далекие уже времена независимости. Непрерывно пополняемая греческими авантюристами, которых приводили с собой князья, эта аристократия сохранила лишь слабые следы своего национального характера. Почти все их жены были фанариотского происхождения. Разжиревшие, как турчанки, они проводили дни на своих диванах, в платьях из легких тканей, обвешанные ожерельями из жемчуга и цехинов, набеленные и нарумяненные. Немудрено, что дети бояр были греками с турецкими замашками. Бояре обращались к князю не иначе, как стоя на коленях, а князь в свою очередь сам падал ниц перед всяким пашой; побои, нанесенные князем, они не считали за унижение. Историк Бауэр говорит, что они «подличали и пресмыкались перед высшими, зато в обращении с низшими выказывали нестерпимую заносчивость; за деньги они готовы были совершить какую угодно подлость». В конце концов бояре разделились па три класса, из которых первый только и думал о том, как бы унизить второй, а второй всячески старался ущемить третий. Сохранилось множество рассказов, свидетельствующих о нравственном падении этой знати [77] .

Под игом этой знати, унизывавшей свою одежду золотом и драгоценными камнями, и игом высшего духовенства греческого происхождения изнывало крестьянство, которое сколько могли грабили турки и русские, господарь и бояре. Никогда крестьянин не мог знать, сколько ему придется платить, ибо в любой момент по требованию Порты на него налагались новые повинности, подлежавшие уплате в убийственно короткий срок. Притом эти повинности «выколачивались»: отца семейства подвешивали за ноги над очагом, душили дымом, как лисицу, у него на глазах истязали жену и детей. Раз, когда жители Бухареста принесли во дворец тела убитых крестьян, князь Константин Ханжерли в ответ на жалобы заявил: «Надо было заплатить, тогда их не стали бы убивать».

Французская культура; возникновение румынской культуры. При фанариотских князьях Румыния все еще находится в сфере греческой культуры, которую эти князья принесли с собой. При господстве высшего духовенства из греков имелись только богослужебные книги на греческом языке. Если приходилось писать по-румынски, то писали не латинскими буквами, а славянскими, что придавало языку потомков Траяна характер какого-то варварского наречия. Однако Румыния при всей своей отдаленности от Запада не могла избежать всеобщего в то время господства французской культуры. С XVIII века главные драгоманы Порты начали прибегать в своей переписке к французскому языку, а сделавшись румынскими князьями, они ввели его при своих дворах. У них появились секретари-французы. При дворе Александра Ипсиланти французские эмигранты-самозванцы граф Гаспар де Бельваль и маркиз де Бопор де Сент-Олер управляли иностранными делами в духе, враждебном Наполеону. Другие эмигранты устраивались учителями французского языка в Яссах и Бухаресте. В Бухаресте особенно выделились в этом отношении Лорансон, Рекордон, Кольсон, Мондовиль, оставившие любопытные мемуары о Румынии. Боярыни начали говорить по-французски и увлекались французскими романами. В Бухаресте появились французские журналы, как, например, орган французских эмигрантов Лондонский курьер (Courrier de LondresJ.

Одновременно с этим стремится занять подобающее место и национальный язык, который находился в загоне у чужеродной аристократии, считавшей его мужицким наречием. Школы, где преподавался румынский язык, становятся в княжествах довольно многочисленными. Однако тот переворот, который открыл самим румынам благородство их языка, начался не в придунайской Румынии, а в трансильванской, в Ардеале. Там уже с начала XVIII века несколько высших духовных лиц сделали попытку заменить славянские богослужебные книги румынскими. Так поступал, например, трансильванский архиепископ Иннокентий Мику, или Микуль, который посылал молодых румын в Рим, «где могилы предков напоминают о храбрости и добродетели». Его племянник Самуил Мику, учившийся в Риме, написал на румынском языке латинскими буквами Историю ардеальских румын и Историю румын Валахии и Молдавии, изданную в Буде в 1806 году. Георгий Шинкай действовал таким же образом, стремясь освободить национальный шрифт от славянских букв, как чистят прекрасную римскую медаль от вековой ржавчины. В 1808 году он издал первые главы румынской истории от дакийских времен до 1739 года (целиком эта работа появилась только в 1843 и 1853 годах). Венгерские власти приостановили издание, находя «произведшие достойным сожжения, а автора достойным виселицы». Наконец, Петр Майор доказывал происхождение своего народа от древних римлян. Впоследствии эта троица румынских патриотов «загорной» Румынии — Мику, Шинкай, Петр Майор — нашла себе родственную троицу патриотов в придунайских княжествах — Георгия Лазаря, Гелиада Радулеску и Георгия Асаки. В 1813 году последний открыл румынскую школу в Яссах. Благодаря этим учителям народа и совершилось румынское возрождение.

Бесчинства албанских шаек при подавлении греческого восстания 1770 года вызвали запустение Морей и собственно Эллады. Последующее поколение еще видело сожженные деревни и груды белеющих костей. Национальная жизнь нашла убежище на Ионических островах, находившихся в то время под покровительством Венеции, и на некоторых островах Архипелага. Если Греция снова заселилась, то это произошло главным образом благодаря албанским переселенцам: из горной Албании являлись и мусульманские шайки, подавлявшие всякое стремление греков к свободе, и колонисты-христиане, быстро превращавшиеся в эллинов и забывавшие горное свое наречие для греческого языка; эти пришельцы восполняли опустошения, произведенные турецкой саблей среди коренных жителей. В остальном сохранилась прежняя организация: в городах часть жителей именовала себя турками, потому ли, что это были потомки азиатских завоевателей, или потому, что это были греки, обратившиеся в ислам; но как те, так и другие говорили только по-гречески; в деревнях были помещики — сипахи, тоже двоякого происхождения. Рядом с этими «турками» и чиновниками Порты существовали городские и сельские общины, управлявшиеся демогероптами и приматами. Духовенство состояло из сельских священников, влачивших столь же жалкое существование, как их паства, и столь же невежественных, как она, и из монахов, живших в укрепленных монастырях. Некоторые из этих монастырей были высечены в скале прямо над пропастью; все они находились под охраной султанских фирманов, а в моменты опасности служили надежным убежищем для жителей равнины.

Арматолы, клефты, пираты. Наконец, в гористых областях — таких, как Олимп, Майна, окрестности горы Аграфа и Акрокераунских гор, — греческие общины, обладавшие военными привилегиями, организованные в вооруженные отряды арматолов, снабженные фирманами, не страшились ни сборщиков податей, ни солдат султана. Назначение арматглов состояло в подавлении бесчинств клефтов (воров или разбойников); но как отличить начальника арматолов от начальника клефтов? Оба эти вида военных отрядов являлись как бы школой воинской храбрости греческой нации. Народные песни, снисходительные к их разбойничьим подвигам, одинаково воспевали деяния как тех, так и других. Греческий историк Трикупис ярко выразил симпатии, которые эти «властители гор» внушали тем, кого они обирали.