Чтение онлайн

…Однако я говорю: нет [206] . К 10 января число моих слушателей только в одном этом городе достигнет 35 тысяч. Пусть чтения на некоторое время станут недоступны всем этим людям. Одна из особенностей здешней публики, на которую я обратил внимание, такова: ничто не должно даваться ей слишком легко. Ничто в этой стране не длится долго, и все ценится тем дороже, чем труднее достается. Поэтому, размышляя о том, что в апреле я собираюсь дать прощальные вечера здесь и в Нью-Йорке, я прихожу к заключению, что наплыва публики, необходимого для соответствующего успеха, можно добиться, только на время отменив чтения. Таким образом, лучшее, что я могу сделать, — это не читать ни в одном из этих городов столько, сколько он сейчас хочет, а напротив, быть независимым от обоих, пока их восторг не остыл. Поэтому я решил немедленно объявить в Нью-Йорке, что столько-то чтений (я имею в виду определенное количество) будут последними перед отъездом в другие места, и выбрать из своего списка только города с самыми большими залами. В этот список войдут: здесь, на Востоке, — два или три лучших города Новой Англии; на Юге — Балтимор и Вашингтон; на Западе — Цинциннати, Питсбург, Чикаго и Сент-Луис; а по пути к Ниагаре — Кливленд и Буффало. В Филадельфии мы уже подрядились на шесть вечеров; и, согласно этому плану, нам удастся еще дважды побывать здесь до отъезда в Англию. Я убежден, что это — разумная тактика. Я читаю здесь завтра и во вторник, причем билеты проданы на всю серию, даже на те вечера, программа которых не объявлена. Я еще ни разу не получал меньше 315 фунтов чистой прибыли за вечер (после всех вычетов). Уверяю Вас, что я постараюсь не читать чаще четырех раз в неделю — кроме будущей недели, когда я дал слово читать пять раз. Эти огромные толпы производят сильное впечатление на моих сотрудников, и они неизменно стремятся, как выразился один наш старый друг, «подгонять артиста». Дня два назад я вынужден был вычеркнуть из их списка пять выступлений…

Слабость сердечной деятельности, или что-то в этом роде, сильно беспокоила меня на этой неделе. В понедельник вечером после чтения меня уложили в постель в весьма жалком состоянии, и во вторник я встал только после двенадцати…

Гостиница «Вестминстер»,

площадь Ирвинга, Нью-Йорк,

понедельник, 30 декабря 1867 г.

Дорогой Уилс,

В Вашем письме, датированном днем выхода в свет рождественского номера, содержатся замечательные новости о нем. Но пьеса почему-то не внушает мне надежд. Читаю ее и не могу ничего себе представить. Возможно, это мои причуды, опасения или еще невесть что, но я не замечаю, чтобы она живо и энергично неслась вперед.

Я заболел и вынужден был позвать врача, но теперь мне гораздо лучше, в сущности, совсем хорошо. По-видимому, мне очень помогло тонизирующее средство.

С Плорном все будет в порядке. Клянусь богом, после всей этой зубрежки он должен стать первоклассным поселенцем!

Мы работали здесь вовсю, предварительно поработав вовсю в Бостоне (где все совершенно помешались на «Копперфилде»), а теперь нам предстоит работа в Филадельфии, Бруклине и Балтиморе. Перечисленные города, Нью-Йорк и еще раз Бостон (два вечера) займут весь январь. В Бруклине я читал в церкви мистера Уорда Бичера (там великолепно размещаются две тысячи человек), причем публика сидела на настоящих церковных скамьях! На днях я заглянул туда посмотреть, как это выглядит, и понял, что был в комически нелепом положении. Но это — единственное подходящее здание в городе.

Желаю Вам счастливого Нового года, дружище. Привет миссис Уилс.

Любящий.

Паркер-хаус, Бостон, США,

4 января 1868 г.

…Пишу Вам с этой оказией, хотя писать, в сущности, нечего. Работа тяжелая, климат тоже. Вчера мы произвели колоссальный фурор с Никльби и Коридорным, которых бостонцы явно предпочитают Копперфилду! Долби по вечерам делать почти нечего, ибо здешняя публика настолько привыкла к самостоятельности, что эти огромные толпы рассаживаются по своим местам с легкостью, поразительной для завсегдатая Сент-Джемс-холла. Еще до моего прихода вся публика уже в сборе, что я считаю весьма приятным знаком уважения. Должен также добавить, что хотя в здешних газетах меня фамильярно называют «Диккенсом», «Чарли» и еще бог весть как, я не заметил ни малейшей фамильярности в поведении самих журналистов. В журналистских кругах царит непостижимый тон, который иностранцу весьма трудно понять. Когда Долби знакомит меня с кем-нибудь из газетчиков и я любезно говорю ему: «Весьма обязан Вам за Ваше внимание», — он кажется чрезвычайно удивленным и имеет в высшей степени скромный и благопристойный вид. Я склонен полагать, что принятый в печати тон — уступка публике, которая любит лихость, но разобраться в этом очень трудно. До сих пор я усвоил лишь одно, а именно, что единственно надежная позиция — это полная независимость и право в любой момент продолжать, остановиться или вообще делать все, что тебе заблагорассудится.

Далее, здесь наблюдаются два явно непримиримых явления. Внизу в баре этой гостиницы каждый вечер полно всевозможных пьяниц, алкоголиков, бездельников, щеголей — словом, персонажей из пьес Бусиколта. Всего в получасе езды отсюда, в Кембридже, царит простая, исполненная достоинства, задушевности и сердечности домашняя жизнь в самых приятных ее проявлениях. Вся Новая Англия примитивна и проникнута пуританским духом. Со всех сторон ее окружает море человеческой грязи и мерзости. Быть может, со временем я смогу составить себе сколько-нибудь цельное впечатление, но до сих пор это мне явно не удалось. Возможно, то обстоятельство, что все кажется мне неизмеримо более непонятным, чем в прошлый раз, — хороший признак.

После Фелтона остались две дочери. Я видел только старшую — очень умную, искреннюю, приятную девушку лет двадцати восьми, немного похожую на него лицом. Вчера вечером ко мне зашла поразительно красивая дочь Готорна (который тоже умер). День дополз до трех часов, и потому обрываю письмо.

Любящий.

Бостон,

5 января 1868 г.

…Я должен читать здесь в понедельник и во вторник, а в среду вернуться в Нью-Йорк, где в четверг и пятницу состоятся мои последние (если не считать прощальных, апрельских) чтения. «Доктор Мериголд» произвел в Нью-Йорке самую настоящую сенсацию. Публика сперва пребывала в нерешительности, явно не зная, как ей быть, но под конец всех охватило какое-то исступление. Когда я кончил читать, они громко завопили и ринулись к помосту, словно бы желая унести меня с собой. В моем колчане появилась еще одна могучая стрела. Кроме того, необычайным успехом пользовались «Никльби» и «Рассказ Коридорного» (к слову сказать, здесь, в Бостоне, они понравились даже больше, чем «Копперфилд»); я уже не говорю о нашем последнем нью-йоркском вечере, принесшем в кассу — даже после того как пришлось пойти на непомерные потери при обмене на золото — пятьсот английских фунтов. Мой импрессарио повсюду расхаживает с каким-то необъятным пакетом, по виду похожим на диванную подушку, на самом же деле в нем содержится не что иное, как бумажные деньги; а в то утро, когда он собирался уезжать в Филадельфию, пакет разбух до размеров дивана. Итак — трудная работа, трудный климат, трудная жизнь; но что касается сборов, они баснословны. Простуда упорно не желает со мной расставаться и по временам ужасно меня мучит, но в случае необходимости всегда любезно предоставляет мне нужные два часа передышки. Я испробовал уже алопатию, гомеопатию, холодное, теплое, сладкое, горькое, возбуждающие средства, наркотики — и все без толку. Ее ничто не берет…

В Бруклине я буду читать в церкви мистера Уорда Бичера — единственном помещении, пригодном для этой цели. Церковные скамьи расходятся одна за другой!

Кафедра уступила место моей ширме и газовым рожкам. Я появляюсь из ризницы в полном облачении! Этот благочестивый дивертисмент будет происходить по вечерам 16, 17, 20 и 21 числа сего месяца…

Нью-Йорк,

9 января 1868 г.

…Каждый вечер громадный паром будет перевозить меня и мою парадную карету (а кроме того, полдюжины телег, бесчисленное множество людей и несколько десятков лошадей) на тот берег реки, в Бруклин, а затем отвозить обратно. Тамошняя распродажа билетов представляла собой удивительнейшее зрелище. Каждый барышник снабжен здесь (я говорю абсолютно серьезно и нимало не преувеличиваю) соломенным тюфяком, двумя одеялами, мешочком с хлебом и мясом и бутылкой виски. Экипированные таким образом, они укладываются в ряд на мостовую и лежат там всю ночь до начала продажи билетов, причем свою позицию занимают обычно часов около десяти. Так как в Бруклине страшно холодно, они развели посреди улицы — узенькой улочки, состоящей сплошь из деревянных домов, — гигантский костер, который полиция принялась гасить. Произошла потасовка; те, чьи места были в дальнем конце очереди, заметив хоть малейшую возможность оттеснить стоящих поближе к дверям, обливаясь кровью, стремительно выскакивали из свалки, клали свои тюфяки на завоеванные таким образом места и судорожно цеплялись за железную ограду. В восемь часов утра появился Долби, неся чемодан с билетами. Его тут же приветствовала целая буря воплей: «Здорово, Долби!», «Так Чарли одолжил тебе свою карету, а, Долби?», «Как он там, Долби?», «Не урони билетов, Долби!», «Пошевеливайся, Долби!» и т. д., и т. д., и т. д. Под этот аккомпанемент Долби приступил к делу и завершил его (как и всегда) ко всеобщему неудовольствию. Сейчас он отправился в небольшое путешествие, с тем чтобы прощупать почву и снова здесь появиться. Это маленькое путешествие (в Чикаго) — всего 1200 миль непрерывного пути, не, считая обратной дороги!..

Вестминстер-отель, Нью-Йорк,

воскресенье, 12 января 1868 г.

Мой дорогой Уилки!

Прежде всего о пьесе [207] . Я искренне рад, что она имела такой большой успех, и надеюсь еще посмотреть ее на подмостках «Адельфи». Она досталась Вам ценой неисчислимых трудов и мытарств, но я надеюсь, что триумф в какой-то степени вознаградит Вас. Даже переделка конца четвертого акта (Вы пишете о ней в том письме, что я получил вчера) отнюдь не явилась для меня неожиданностью, так как, еще читая пьесу, я почувствовал, что финал недостаточно сценичен.