Чтение онлайн

Хочу теперь сделать несколько замечаний.

Эпизод с тростью так нов и исполнен такой силы, что, по-моему, кульминация этого действия слишком для него слаба. Не приходила ли Вам и Фехтеру мысль сделать так, чтобы мисс Леклер ударили случайно, чтобы удар попал ей в грудь, и она заявила бы, что будет носить след от него как знак почета, а не позора, ибо она его любит?

Именно так поступил бы я.

До этой сцены вернитесь на стр. 35. Не будет ли лучше, если за словами Мориса: «Вы почувствуете мою трость на своей спине», — последует ответ Вульфа (которого Морис не слышит, ибо уходит): «Вы почувствуете его на своей»?

Стр. 49. Я бы постарался, чтобы не было слишком много колебаний и, в особенности, слишком много разговоров на эту тему. Я бы по возможности выразил это нерешительностью актера — в сопровождении скрипок, сурдинок и т. д. в оркестре.

Стр. 55 и 56. Я не могу понять веселости Фехтера в этом месте. Не дочитав до конца, я считаю само собой разумеющимся, что у него в кармане письмо для начальника полиции, которое он уже прочитал. Иначе я никак не могу взять в толк его шутки и думаю, что они портят впечатление от письма, когда оно действительно приходит.

Вот все, что я могу сказать, кроме похвалы и больших надежд, а это? согласитесь, немного.

Любящий.

Гостиница Адельфи, Ливерпуль,

воскресенье, 4 апреля 1869 г.

Дорогая моя Джорджи,

С этой почтой я посылаю Мэри поистине трогательный отчет о смерти бедной Кэти [223] . Это так печально, как только может быть смерть столь милого и доверчивого существа! Вы немного поторопились насчет первого письма миссис Макриди. Оно было неприятным, но я всегда замечал, что она пишет как человек, заботящийся о своей репутации мастера эпистолярного стиля (которую она, без сомнения, приобрела у себя дома), и что она черпает свои обороты из «Изящных отрывков» и «Ораторов». Последнее письмо, написанное под влиянием чувства, не страдает этим недостатком.

Да простит меня бог, но я не могу привыкнуть к мании величия, укоренившейся в Палейс-Гейт-хаусе. Я получил от Форстера письмо о несчастной Кэти: «Вы можете себе представить, каким ударом это было для меня», и тому подобное. Для меня! для меня! для меня! Как будто речь идет не об убитом горем отце, нашем друге.

Когда во мне таким образом вызвали воспоминания, я не могу не вспомнить, как Кэти обидела высокопоставленную личность, царящую на Монтэгю-сквер, и как однажды за обедом в ответ на мои слова в ее защиту я услышал следующее: «Весьма невоспитанная и неприятная особа, и я не хочу больше о ней слышать». Я ненавижу себя за то, что играю на подобных струнах, но ненавидел бы себя еще больше как чудовищного обманщика, если бы этого не делал.

Обе ноги стали очень чувствительны, и у меня часто бывает такое ощущение, как будто они погружены в горячую воду. Однако, слава богу, я все время вполне здоров и бодр, и два последних вечера в большой Бирмингемской зале мой голос звучал необычайно сильно.

Насколько я понимаю, здешние званые обеды длятся слишком долго. Что касается акустики в этой зале и расположения столов (и то и другое из рук вон плохо), единственное мое утешение таково: если вообще кого-нибудь будет слышно, то, вероятно, и меня тоже. Почетный секретарь сказал мне, что на обеде будет присутствовать шестьсот человек. Мэр — он не оратор и к тому же нездоров — поручил произнести первый тост лорду Даферину. Город готовится к празднеству. Королевский театр, украшенный по этому случаю, будет иметь отличный вид и прекрасно подойдет для чтения.

Я слышал, что просят выступить Энтони Троллопа, Диксона, лорда Хотона, Лемона, Эскиро (из Revue des Deux Mondes) и Сейла — последнего от имени газет. Поскольку он непременно напьется, я в большом сомнении, не следует ли предупредить ничего не подозревающий комитет? Должны собраться все ливерпульские знаменитости. А Манчестер будет по всей форме представлен своим мэром.

Сегодня утром я был в Сент-Джемс-холле, чтобы посоветоваться, как улучшить акустику. Как обычно бывает в таких случаях, главные приготовления уже сделаны и изменить ничего невозможно. Я бы не расставлял столы так, как это сделал комитет, и, конечно, гораздо удобнее расположил бы возвышение. Поэтому я мог только указать, где повесить знамена, надеясь хоть как-нибудь уменьшить эхо. Таким образом, ничтожный запас моих новостей исчерпан.

Любопытный пример совпадения — в устье Мэрси стоит военный корабль и на обед в Сент-Джемс-холл принесут его флаги и прочее. Это «Донегол». Когда Пейнтер в Бате рассказывал мне о Сиднее, он сообщил, что был капитаном этого судна.

Самое приятное из всего, что было со мною здесь, следующее: на улицах меня останавливают рабочие, которые хотят пожать мне руку и сказать, что знают мои книги. Это происходит всякий раз, когда я выхожу из дому. Только что в доках ко мне подошел бондарь, который страшно заикался. Его скромность и уверенность в том, что я пойму серьезность его намерений и не оттолкну его, представляла собой истинный образчик природной учтивости…

Престон,

четверг, 22 апреля 1869 г.

Уважаемый сэр!

Я заканчиваю свои прощальные чтения (сегодня — семьдесят четвертый вечер из ста), и у меня едва остается время, чтобы выразить Вам сердечную благодарность за Ваше письмо от 30 января и за Вашу бесконечную доброту по отношению к Альфреду и Эдварду. Последний прислал мне с той же почтой от имени их обоих письмо, в котором тепло благодарит Вас и пишет, что преисполнен решимости и надежды. Я никогда не смогу достойно отблагодарить Вас.

Вы увидите, что новое министерство, несомненно, добилось успеха своим бюджетом и что в вопросе об ирландской церкви его поддерживает вся страна. Вы также увидите, что «Лига реформ» сама себя распустила, несомненно убедившись, что народ в ней не нуждается.

Мне кажется, что в Англии все хотят убрать ирландскую церковь с пути социальных реформ и вообще с нею покончить. Сам я ничуть не верю, что аграрную Ирландию можно умиротворить подобными мерами или что из ее заблуждающейся головы можно выбить мысль, будто земля по праву принадлежит крестьянам, а посему каждый, кто владеет землей, украл ее и должен быть расстрелян. Газеты периодически бьют тревогу по поводу предполагаемого вторжения Хорна в Англию [224] . Ему лучше там, где он находится, и, боюсь, его постигло бы горькое разочарование, если бы он вернулся.

Искренне Ваш.

Редакция журнала «Круглый год»,

вторник, 18 мая 1869 г.

Уважаемый сэр!

Поскольку мне кажется, что до Вас дошли несколько преувеличенные сведения о моей серьезной болезни, я начну с изложения действительного положения вещей.

Полагаю, что я бы в самом деле серьезно заболел, если бы внезапно не прервал свои прощальные чтения, когда их оставалось всего двадцать пять. Я страшно устал, и доктора предупредили меня, что необходимо немедленно прекратить выступления (на некоторое время). Последовав их совету и отправившись отдыхать домой в Кент, я тотчас же начал поправляться и через две недели был в блестящем состоянии, в коем, слава богу, пребываю и поныне.

Я не знаю, как мне отблагодарить Вас за Плорна, и искренне огорчен тем, что он Вас разочаровал. Я всегда был готов к тому, что он ничего не сделает без крена в ту или иную сторону, ибо, хотя я и думаю, что он au fond [225] гораздо способнее своих братьев, он всегда был эксцентричным и своенравным юношей и его характер еще не выработался, хотя задатки характера у него есть. Я все еще надеюсь, что ему понравится жизнь в колониях. Я знаю, что этот опыт может не удаться, и отлично понимаю, что если он не удастся, причина неудачи будет только в нем самом. Все что я хочу — это подвергнуть его серьезному испытанию. Он не преминет сообщить, что не может приспособиться к окружающей среде, если убедится, что это так. В письме, где он пишет мне об отъезде с фермы, куда он попал благодаря Вашей любезности, он выражает Вам такую горячую благодарность, как будто добился замечательных успехов, и, видимо, не питает неприязни ни к кому, кроме одного человека, о котором он написал то ошибочное и крайне нелепое письмо. Я всесторонне обдумал Ваше неблагоприятное мнение и, как Вы понимаете, никоим образом его не оспариваю. Но, зная мальчика, я хочу испытать его до конца.