Чтение онлайн

Наше горе, однако, не в том, что много работы, что устаем, — не в этом беда. Беда вот в чем: те, которых мы защищаем, за кого боремся с опасностью для жизни, — зачастую не понимают нас. Нам приходится их убеждать, что работаем мы для них, а не для себя, что рабочие организации необходимы, что без организации они сами погибнут. Вот примерная речь обороняющегося оратора:

— Товарищи. Ну, что вы делаете, что вы говорите? Подумайте только, что вы говорите и в какую бездну толкаете сами себя. Вы голодны, вы устали, измучились, а мы, — мы, идущие впереди вас, что же, — мы сытые, что ли? Мы получили за октябрь те же 5–6 фунтов, что получили и вы. До сих пор мы изумлялись вашему долготерпению, вашей организованности… Мы также исстрадались и устали, но от работы все-таки не уходим, мы до конца решили остаться на своих мучительных постах. Как вы сами-то думаете, что нас держит на этих постах?

Ведь мы кипим словно в адском котле. Так не лучше ли было бы нам бросить эту работу и уйти на другое дело? Заработка, что ли, я, например, не найду? Наоборот, я служу бескорыстно, я на стороне могу заработать в два-три раза больше, чем зарабатываю здесь. Да и кто меня удержит? Скажу вот завтра, что не хочу работать — и баста. И долой из этого котла. Больше буду зарабатывать и жить буду совершенно спокойно. А я все-таки не иду и не уйду, пока вы сами не отзовете меня из Совета. Так поймите же, что работа наша совершенно бескорыстна, она направлена единственно и исключительно на вашу пользу. Ну, если мы нехороши, — отзовите; выберете других, идите сами — с богом, мы уступим вам свои посты, — только оставьте свои рабочие организации, не уничтожайте их… Вот, в чем вся надежда наша на победу. Состав и в комитете и в Совете может быть неудачным.

Против этого мы не говорим. Переизберите, пошлите туда более надежных, пошлите хороших работников, но сами-то организацию храните.

Храните, товарищи, или знайте, что рабочее движение обречено на гибель, как только прикроются ваши организации. Знайте, что темные силы не дремлют, это они подбивают вас на такое страшное дело, это — ваши убежденные враги и подкупленные негодяи, — вот, кто кричит о необходимости разогнать рабочие организации. Доверяйте Совету. Он на страже ваших интересов. А из комитетов, словно из гнезда, слетаются в Совет ваши же посланники; там они заявляют о ваших нуждах. Многое нам, товарищи, не удается; многое не по силам тяжело, не по уму сложно; во многом мы ошибаемся. Что же, судите, — от этого мы и сами не отказываемся. Судите и указывайте как надо делать, — за это поблагодарим. Но не вините, потому что нас винить не за что. Мы работаем для вас и эту мысль необходимо, наконец, усвоить, а усвоив, запомнить, что ошибающемуся товарищу нужна братская помощь, дружеский совет, а не брань, не крики обвинения, не угрозы. Угрозами делу не поможешь. Да и не запугаешь нас, — слишком много этих угроз слышим мы каждый день и со всех сторон.

Подумайте над этим и помогайте нам по-товарищески, иначе работать в одиночку становится непосильным.

Вот примерная речь.

Уйму приходится тратить времени на уговоры своих же товарищей, на уверения, что мы им друзья, а не воры какие-нибудь, что работаем в их пользу и т. д. и т. д.

Времени понапрасну пропадает больше половины. А время теперь так дорого.

Вот привалила толпа с биржи труда: давай работы! А где мы ее возьмем? Куда мы денем эти две с половиной тысячи числящихся за биржей? Производство ведь не раздвинуто, оно даже не переходит на мирный порядок, оно все еще в том же хаотическом состоянии, что и прежде. Что делать? Надо организовать общественные работы. Но ведь это легко сказать. А где вы денег, например, возьмете?

В банке ресурсы снова подходят к концу, у города денег нет.

В банке хотя и поставлен наш комиссар, но этим еще дело не оканчивается, — деньги взять не штука, да будут ли они поступать-то сюда регулярно. Вот запятая-то в чем.

Рабочим выдают грошевые авансы, да и то не на всех фабриках.

Стачка кончилась, на работу стали, но о минимуме ведь до сих пор ничего неизвестно. Согласительная комиссия мнется на одном месте, и к нам доходят только глухие слухи, что минимум установлен в 5 1/2 или 6 руб. в день.

С фронта приезжают солдаты-рабочие. Куда их девать?

А здесь мы помираем с голоду. Сегодня последнее число ноября, а выдали за ноябрь только по 4 фунта муки. Положение спасли, разумеется, только мешечники. Они разрядили атмосферу голодного бунта: разумеется, они же предварительно и испортили все дело, подняв цены на местах до неимоверной цифры и дав понять крестьянину, что, сидя на месте, — помимо всяких твердых цен, — к нему придут толпы мешечников и дадут ему во много раз дороже. Так оно и получилось на деле. Управы не могли больше закупать, переправлять сюда достаточное количество хлеба. А волна мешечников продолжала охлестывать хлебородные губернии. По имеющимся сведениям, сюда, в Иваново, ввезено за ноябрь мешечниками около пятидесяти вагонов муки. Об этом говорил член Продовольственной уездной управы. На деньги менять было трудно, и рабочие меняли на мануфактуру. Теперь выдачу мануфактуры прекратили, чтобы собрать ее в руки Продовольственной районной управы, которая организованно и обменяла бы ее на хлеб. Но некоторые фабричные комитеты, неосведомленные в достаточной мере секретарями о советском решении, продолжали выдавать рабочим мануфактуру по своему усмотрению.

Вот и пошло волнение. Заволновались на одной, заволновались на другой фабрике, а тут и негодяи нашлись; подуськивают, чтобы разогнать комитеты и Совет. Недовольная, обозленная масса всему верит.

Мы словно на вулкане.

Каждую минуту только и ждем, что сама же рабочая масса кувырнет нас с почетного и мучительного поста, — кувырнет и сама бешено закружится в безумном, безудержном вихре отчаяния. О контр-революции речи уже нет. Здесь с этой стороны опасность небольшая.

Но вот свои же товарищи, измученные, уставшие, отчаявшиеся, обозленные, к тому же, разумеется, наименее сознательные, — эти нас могут свалить в пропасть, прежде чем полететь туда самим.

Теперь, на десятом месяце революции, в сотый раз подымаем мы вопрос о реорганизации Совета, — всей его работы и работы Исполнительного комитета.

Исполнительный комитет разбили на комиссии.

Имеется тут и экономическая, которая, бог даст, разовьется в Совет рабочего контроля; имеется и финансовая, которая причастна к первой и ведает, в частности, изысканием средств Совету; хозяйственная, культурно-просветительная, комиссия труда.

Но ведь всюду нужны знатоки своего дела. А кого мы пошлем? Знающих работников нет. Боюсь, что реорганизации наши ни к чему не приведут. Главная причина здесь не в форме распределения работ, а в недостатке работников.

Если бы были работники, — функции каждого определились бы сами по себе. Распределение пришло бы естественным путем. А теперь подумаешь-подумаешь и видишь: назначь ты его в финансовую, хозяйственную, культурно-просветительную комиссию, — толк все равно будет одинаковый. Дело ему все равно новое и на любом месте он все равно будет начинать с азбуки.

Наше положение поистине трагично. А Совет — «верховная» власть в городе. И город ведь не маленький, более ста пятидесяти тысяч душ.

Вот положение. А бороться надо. Подлая изменница — интеллигенция — встала в ряды врагов трудового народа.

Полагаться приходится лишь на собственную силу, на собственное мужество и собственное знание. В этом трагизм, но согласитесь, что в этом достаточно и самоотвержения, достаточно грозного величия. Рабочий, темный и уставший, истерзанный донельзя непосильной борьбой, кует счастье будущим поколениям.

2 декабря 1917 г.

Это все происходило негласно, конспиративно. Правление профессионального союза в экстренном порядке пригласило нас — Самойлова, Колесанова и меня — для разрешения неотложно-срочного дела.

Приехали. Заперлись в комнату. Никого не пускаем. Говорим вполголоса. С делом познакомил Асаткин.

— Согласительная комиссия, заседающая теперь в Москве, сказал он, ничего не даст. Надо браться за дело самим. Фабриканты установили свой минимум в 2.25 вместо наших 7 1/2 и через голову союза обращаются прямо к рабочим вот с такими бумажками (он показал нам постановления фабрикантов, датированные 29 ноября).

«На всероссийском съезде текстилей в Москве постановлено вводить минимум явочным порядком. Медлить дальше нельзя. Рабочие волнуются и перестают доверять профессиональному союзу.