Чтение онлайн

Здесь, в Иванове, рабочие завода бывшего Шифферса, явились в Райсовет в начале января и предложили нам обследовать его годность к работе, заявив, что работу поведут сами, что заказы имеются, чугуна, топлива и свету хватит месяца на два… Назначена была комиссия, которая установила полную пригодность для работы, отметив даже, что число рабочих можно увеличить втрое. Завод тронулся руками самих рабочих 16-го сего месяца.

На другой завод, Анонимного Общества, прислано от народных комиссаров свыше 500 тыс. руб., чтобы можно было разом его поставить на ноги, расширить и считать народной собственностью. Завод большой и обслуживает все фабрики нашего района.

17 января 1918 г.

Вот уже два слишком месяца, как мы не видели, не читали своих максималистских газет и журналов. Да и прежде-то мы читали их из пятого в десятое. Воспитание наше идет через большевистскую прессу.

Мы воспитываемся на «Правде», «Социал-демократе», ну, бывает, и «Новой жизни».

Нам, разрозненным, не имеющим совета и указания от старых партийных работников, от вождей, — нам слишком трудно разбираться в вихре событий. Но эта невозможность получить совет (не наказ) сверху имеет и хорошую сторону: она укрепляет сознание в духе самостоятельности, решительности, быстроты и личной инициативы.

Вехи предначертаны. Дорогу пробиваем сами. Форму борьбы создает сама жизнь, сложная комбинация отношений и фактов. Мы — чернорабочие в революции и не гнушаемся прикоснуться ко всякой грязи, лишь была бы уверенность, что прикосновение это целесообразно.

18 января 1918 г.

Вчера мною было установлено, что идея рабочего клуба мною усваивалась по-ребячески. Некогда было задуматься, некогда было разобраться. Вчера натолкнули. Я увидел, что публика, которая является завсегдатаем клуба — кучка мещан, а не рабочие. Теперь только я увидел, что на них растрачивать свои силы, их забавлять не стоит. Надо создать нечто более серьезное и создать именно для рабочих. На жизни учишься. Она обжигает и обнажает.

Разом узнаешь правду и просветляешься мгновенно. И как-то легко становится. Словно грязную тряпку сорвешь с глаз, словно скользкий пласт оттащишь с полнокровного сердца. Легко, твердо, весело станет от этого прояснения. Встанешь на грунт и чувствуешь, что больше с него не сдвинешься.

«Ни сырья, ни топлива, да и деньжонок никак не найдем. Текущих счетов никаких не находим, а денег не дают. Не только не дают, а и носу-то на свою фабрику не показывают… Необходимо с этими негодяями дело делать по-быстрому. Их два хозяина.

На 28-е декабря и 2-е января мы вызывали их на обсуждение дела. Не явились, даже не ответили.

Теперь церемониться некогда, фабрику надо брать самим…»

Сказано — сделано. Послана телеграмма народным комиссарам, ждем декрета о социализации.

А пока формируем новое правление. В этом отношении здесь имеются преимущества: служащие вошли в союз текстилей. Контакт налицо. Без дачки потерпеть соглашаются. Пряжу направим от Коновалова, хлопку возьмем у Каретникова, нефти пригоним из Кинешмы. Дело пойдет, мы верим в это.

29 января 1918 г.

Идет районный съезд Советов.

Мне на нем приходится присутствовать очень мало, ибо занят другой работой. Это с одной стороны, а с другой — лень какая-то одолела, апатия, усталость. Не хочется ничего делать, приниматься за что-нибудь большое. Готовлюсь к лекциям:

1) Торжество максимализма,

2) Парижская коммуна и Советы.

Но интенсивно в этой области не работаю. Рабочие волнуются с голоду, а тут еще подоспел декрет об отделении церкви… Попы агитируют массу в свою пользу и, надо сказать, весьма успешно. Днем пришлось уговаривать Гарелинских рабочих, а теперь, вот, экстренно уезжаю в Тейково, — там волнение, рабочие вышли, попы ведут свою черную работу. Положение становится грозным. Религию затрагивать надо очень осторожно.

30 января 1918 г.

В Тейково мы приехали глубокой ночью, был уже первый час. Я думал, что все кончено — не застали, мол, и баста. Оказалось, что народ ждал поезда. Когда подходили к театру, — в раскрытые форточки валил пар и было ясно, что народу много. Театр был набит до крайности. «Приехал, приехали» — загудело по партеру и ярусам. Увидели Короткова — обрадовались. Некоторые, по-видимому, узнали и меня. Короткое является здесь стержнем, на котором вертится вся политическая жизнь района. Его любят, ему верят.

Обстоятельства дела несложны.

Продовольственники перепились. Возник пожар где-то на чердаке, в воскресенье, в неприсутственный день. У рабочих явилось подозрение, что продовольственники пытаются в огне спалить свои грехи. Пожар остановили, книги спасли, пьяных посадили под арест. Начался обыск. Нашли одиннадцать пудов муки у мельника и мешок в самой управе. Не дремали и жандармы в рясах: они успешно распространяли самую гнусную клевету на советскую власть.

Настроение было грозное.

Через полчаса, однако, мы завладели аудиторией. Мы были беспощадны и резки, когда приходилось касаться попов или провокаторов. Настроение рабочих было переломлено, мы безраздельно владели умами и, главное, сердцами слушателей. Недоразумение было передано для разбирательства Совету. Наша победила.

Какой-то он скучный — районный съезд — мертвый, малочисленный. Болтовни, правда, не слышно, но нет и свежести, нет подъема, нет жажды и порыва к труду. Все вопросы разбирались скучно, равнодушно. Выбрали Исполнительный комитет губернии (Красной губернии) из двадцати человек. На плечи этим двадцати ложится огромная тяга ответственной работы. Видно, что все переутомились, что так долго продолжаться не может, что; мы, пожалуй, можем не предучесть психологию усталых, измученных масс. Почти половина делегатов на съезд не явилось. Видно полное безразличие, сильное переутомление. Все чаще и чаще наблюдаются сепаратные выступления, все чаще и чаще люди забираются на собственную колокольню и оттуда обозревают лишь собственные свои владения. Усиливается эгоизм, раздражение.

В своей среде то-и-дело начинают вспыхивать конфликты — плод неимоверно трудной работы.

31 января 1918 г.

Теперь рабочим уже не приходится «захватывать» фабрики, силою вводить там новое право, а волей-неволей они должны их брать. Приходится «принимать», а не «захватывать», принимать в истерзанном, искалеченном виде.

Нужны героические, неимоверные усилия для того, чтобы снова поставить промышленность на ноги; нужно приложить «максимум» усилий, чтобы дать возможность рабочим остаться при станках, не говоря уже о каком-либо улучшении, прогрессе и прочих радостях мирного процветания производства.

Фактически предприниматели всюду устранены от производства. Без разрешения фабричного комитета они не могут вывести со двора фабрики ни единого аршина товару; не могут взять в банке ни копейки денег. Эту постоянную «невозможность» они, разумеется, компенсируют с лихвой другою возможностью — возможностью мешать всечасно и всемерно налаживающейся работе фабричных комитетов, органов контроля и надзора, временных правлений и других органов, которые становятся во главе предприятия. За все эти мучительно-трудные месяцы революции не было случая, чтобы фабрикант или его верный пес обратился в Совет, как в высший орган, за советом или за справкой по поводу раз-добывания нефти, угля, пряжи, хлопка, денег.