Чтение онлайн

— Неправда! Она от него уехала!

Тоня говорит таким же сердитым голосом, каким разговаривал с ней самой Гунвальд в больнице. Нильс снова задвигает языком шайбу табака поглубже и вдруг смеется.

— Это Гунвальд так говорит, а на самом деле всю кутерьму устроила Анна Циммерман. Приехала и увезла Хейди, как будто она чемоданчик: сдал — взял…

— Но Хейди согласилась с ней уехать! — с прежним напором говорит Тоня.

Нильс с большим трудом разворачивается, упирает в нее свои большущие глаза и спрашивает:

— А тебе разве никогда не хотелось уехать с мамой, а, глиммердалское шило?

Тоня съеживается на лавке.

Дни маминого отъезда. Мама пакует свой ноутбук и важные бумаги в красную непромокаемую сумку. Ее толстый свитер-душегрейка, пропахший морем. Папа, стоящий в дверях вместе с Чайкой-Гейром и по уши влюбленный. Мокрые после душа мамины волосы, они у нее до попы. Тоня всегда пытается представить себе, как всё устроено там на море, где мама будет распаковывать свои вещи. В маленьком домике. Или на большом судне. И еще она думает о том, через сколько времени папа в этот раз перестанет грустить из-за маминого отъезда и начнет радоваться, что она скоро приедет опять на побывку. Тоня никогда бы не смогла уехать от папы. Точно? А если бы мама предложила? Позвала с собой — съездить посмотреть, как там всё у нее на море? Неужели Тоня не поехала бы с ней, чтобы не быть здесь всё время девочкой без мамы?

— Может, иногда, — отвечает Тоня и смотрит на Нильса как побитая собака.

— Взрослые делают много глупостей, Тоня, я знаю, что говорю, — видишь, сам нализался с утра в будний день.

И он покачал головой, порицая свое поведение.

— Но самое важное знаешь что?

Он повернулся к Тоне:

— Дети ни в чем не виноваты.

На каждое слово Нильс ударяет пальцем Тоню по коленке, словно вколачивает в нее эту истину: дети-ни-в-чем-не-виноваты.

— В чем не виноваты? — спрашивает Тоня едва слышно.

— Ни в чем. Все глупости взрослые делают сами.

Нильс говорит с железной уверенностью в своей правоте.

Они сидят и долго молчат. Вокруг вопят чайки, о пристань бьются волны.

— И этого Гунвальд так никогда и не уразумел своей большой лохматой головой, — напоследок бубнит Нильс. — Хейди была тогда еще ребенком.

— Но она же согласилась уехать, — опять вспоминает Тоня, еще тише.

— А что ей было делать? — спрашивает Нильс. — У Хейди был талант к скрипке. Она могла дать отцу в этом деле сто очков форы. Как только Анна Циммерман поняла это, она решила забрать Хейди в Германию, чтобы та училась музыке по-настоящему. Ты вот лучше спроси Гунвальда, позвонил ли он хоть раз дочке, когда она уехала? Или, может, он написал ей хоть одно письмо? Или хоть раз навестил? Спроси Гунвальда об этом, Тоня.

Тоня съеживается еще больше.

— Спроси, спроси, — бормочет Нильс.

Тоня вспоминает историю о том, как Гунвальд запустил в стену стулом только потому, что дядя спросил, вернется ли Хейди когда-нибудь.

— Ох, наговорил я лишнего, — шепелявит Нильс. — Теперь уж будь добренька, проводи меня домой, не то моя ненаглядная Анна даст мне по башке скалкой, — мямлит Нильс и озабоченно трет голову, сплевывая табак.

Доставив Нильса к социальным домам, Тоня в глубокой задумчивости бредет через деревню к себе в Глиммердал. Ноги у нее заплетаются.

От размышлений ее отвлекает окрик Тео. Он стоит перед своей парикмахерской и курит.

— Разве ты не бросил курить? — спрашивает Тоня.

— Бросил, — отвечает Тео. — Но щенки Метиссы меня доконали. Это всё Юнов бастард, он виноват, что они такие страшненькие, — почти кричит он. — А теперь подросли и всюду лезут.

У Тони в голове нет места для еще одной проблемы, тем более для проблемы с собаками. Но Тео уже тащит ее внутрь парикмахерской.

— Вон, полюбуйся!

Изящная белая Метисса, чистопородная выставочная гордость Тео, лежит в углу в коробке, а рядом с ней топчутся пять малюсеньких щенят. У Тони одно желание — выскочить за дверь, но, сама не зная почему, она вдруг берет на руки одно из этих странных разномастных созданий.

— Забирай его! — говорит Тео. — Я его тебе отдаю.

Тоня в ужасе отстраняет от себя щенка. Он машет в воздухе лапами, он еще совсем кроха.

— Бери, бери, — говорит Тео.

— Да я не хочу!

Она в панике смотрит на Тео, но едва он протягивает руку, чтобы взять у нее щенка, как Тоня плотнее прижимает малыша к себе. Сердце стучит, как трактор, прямо о мягкое маленькое тельце.

— Я возьму его, — шепчет Тоня. — Спасибо.

Когда Тоня наконец добирается до цели, предвечернее солнце уже вольготно лежит на Большой Морде. У Тони подкашиваются ноги, когда она идет через двор, мимо флагштока и вверх по лестнице. Щенок тихонько поскуливает, Тоня, что уж скрывать, тоже.

Она стучит в дверь. Не открывают. Тоня аккуратно дергает ручку. Заперто. Тоня обходит дом и заглядывает в кухонное окно. Его почти полностью загораживает спина Хейди. Тоня барабанит в стекло, Хейди оборачивается на стук, недовольно смотрит на нее и задергивает занавески.

— Я не отстану! — кричит Тоня. — Пока ты не откроешь, я не уйду!

Тоня возвращается на крыльцо, достает шапку и подкладывает под попу. Если долго сидеть на холодных каменных ступенях, можно всё себе застудить, — а Тоня собирается сидеть здесь очень долго.

— Ничего, ничего, малыш, — утешает она щенка, поглаживая его дрожащими руками. — Скоро я от тебя отделаюсь, вот увидишь.

Вот так в Глиммердале началась позиционная война. С обеих сторон Гунвальдовой двери сидит по железной девчонке. Сжав зубы, они сидят и ждут. Хейди ждет, когда Тоня уйдет. А Тоня ждет, когда Хейди откроет дверь.

Часа через два сидячей осады, где-то в половине седьмого, во двор, бодро распевая песни, въехал Клаус Хаген. И с визгом затормозил.

— Ты не даешь ей выйти? — спросил он.

— Нет, это она не дает мне войти, — объяснила Тоня. Клаус Хаген попросил Тоню тогда подвинуться. Она не шелохнулась.

— Госпожа Циммерман! Это Клаус Хаген, у нас назначена встреча на шесть! — крикнул он.

Тоня опустила голову, пряча улыбку в поднятый воротник.

— Прекрати ухмыляться, Трулте, — раздраженно сказал Хаген. — Если ты думаешь, что такими глупостями сорвешь нам сделку, то ты ошибаешься. Госпожа Циммерман! Адельгейд!

Он обошел дом и стал стучать в окно. Стучал сильно и долго.

Но в конце концов пришлось Клаусу Хагену разворачивать оглобли несолоно хлебавши. Он не дождался ни звука из дома Гунвальда. Вслух посетовав, что с женским полом в Глиммердале невозможно иметь дело, он унесся в своей машине восвояси. Во дворе стало тихо и благостно, Тоня невольно вздохнула от удовольствия. Потом прислонилась к косяку и прикрыла глаза.

Она, должно быть, заснула так, потому что вдруг проснулась от того, что кто-то нежно гладит ее по щеке.