Чтение онлайн

— Тоня, может, домой пойдешь?

Это папа. Он смотрит на щенка и на запертую дверь. Тоня мотает головой — нет, она отсюда не уйдет.

— Ну-ну, — говорит папа.

Он уходит и возвращается через полчаса с супом в термосе для Тони, миской с кормом для щенка и грудой теплых одеял.

— Ты можешь здесь долго просидеть, — говорит он, кивая на запертую дверь. — Уж поверь мне.

Он пальцем задирает Тонин нос и не спеша уходит домой.

— Папочка, — шепчет Тоня растроганно, провожая его глазами до дверей дома.

За эту долгую ночь Тоня избавилась от своего страха перед собаками. Невозможно держать на коленках нелепого скулящего щенка — и бояться его всю ночь. Когда Тоня увидела, что он дрожит от холода, она даже спрятала его под свитер. Только его головенка торчит из-за воротника. И мягкая шерстка щекочет щеку.

— Я теперь двухголовая, — веселится Тоня.

Летом Тоня часто-часто спит на воздухе вместе со своими тетками. Они просто уходят на опушку леса или к купальне на реке и раскатывают свои туристические коврики-пенки. Когда сгущается ночь и замолкают птицы, во всем Глиммердале остается только нескончаемый гул реки. Как же прекрасно так спать!

Тоня пристраивается к косяку и говорит себе, что понарошку сейчас летний вечер. Слабый ночной ветер холодит щеку. И когда папа на той стороне долины гасит свет, Тоня тоже засыпает.

В три часа ночи она просыпается от холода. Она мокрая насквозь, до щенка.

— Хейди, открывай скорее, пока мы не заболели! — сурово призывает сонная Тоня.

Никто и не думает открывать.

Тоня продрогла и устала. К тому же ее мучает еще одна мысль: она обещала Лизе больше никогда в истории человечества не прогуливать школу. Что же ей делать, если Хейди не откроет двери до утра? А в школу нельзя не идти.

— Хейди, ну пожалуйста!!!

Ноль внимания. Можно подумать, Хейди там умерла. Чтобы подбодрить себя, Тоня начинает напевать «Черный, черный козлик мой». Она поет куплет за куплетом и, спев последний, снова начинает с первого.

Никто не умеет петь «Черного козлика» лучше меня, гордо думает Тоня. И никто не играет его лучше Гунвальда, добавляет она мысленно.

Не успевает она так подумать, как вступает скрипка.

Вот тут Тоня испугалась всерьез. Ей довелось уже прочесть сказку «Девочка со спичками» — о том, как бедная девочка промерзла до костей в рождественский вечер. И перед смертью ей стали чудиться всякие невероятности.

— Неужели я умираю от холода? А иначе почему я слышу, как Гунвальд играет на скрипке?

Тоня выпрямляет спину и качает головой.

«Черный козлик» доносится из-за запертой двери. Но теперь Тоня слышит, что это не Гунвальдова скрипка.

Играют совсем по-другому. И скрипка как будто бы озорничает, забавляется, так что мелодия звучит похоже на песню про козлика, но все же иначе.

Тоня зачарованно слушает. И щенок тоже. Он таращится из-под Тониного свитера, ничего не понимая.

Скрипка смолкает. Тоня поднимается на ноги и прижимается ухом к двери. Вдруг кто-то берется изнутри за ручку и резко распахивает дверь, и Тоня Глиммердал вваливается в дом, точно куль с картошкой. Она успевает развернуться и грохнуться на спину, чтобы не придавить щенка и не сделать из него лепешку.

Тоня лежит на полу, мокрая, как овца на пастбище. Над ней стоит Хейди со скрипкой в руке и молчит.

— Я принесла тебе собаку, — говорит Тоня с пола.

Хейди смотрит на торчащую из ворота головеху.

— В жизни не видела такой уродливой собаки, — говорит она.

Тоня кивает.

— Зато она не кусается.

Хейди протягивает руку и молча помогает Тоне встать.

Потом Тоня сидит на диване в самом теплом свитере Хейди, надетом прямо на голое тело. Он как большая и теплая ночная рубашка. Мокрая одежда сушится у печки. Ей налито какао в ее чашку. Фантастическое какао из черного шоколада с чили. Тоня никогда такого не пробовала.

Она наклоняется к чашке, потом выпрямляется и прокашливается.

— Хейди, я не хотела, чтоб так получилось с собакой.

Хейди машет рукой: ладно, чего уж теперь…

— Это была не собака, а людоед бешеный. Давно надо было ее пристрелить, но всё не могла. Она попала ко мне после смерти хозяина. Он жил у меня на хуторе.

— У тебя есть хутор? — Тоня удивлена.

Хейди кивает.

— Есть. В Норвегии. Но я бываю там только наездами, а хозяйство веду не я.

— Потому что ты обычно живешь во Франкфурте? — спрашивает Тоня.

— Да. И там у меня тоже есть дом — особняк. Достался мне после смерти Анны Циммерман.

— Ты в нем живешь?

— Да, когда не уезжаю в свой дом в Гонконге.

— В Гонконге?

— Или в Португалии.

Тоня слушает, раскрыв рот.

— Ты богачка?

Хейди смеется. Хорошим приятным смехом.

— Да, к сожалению, — говорит она.

Она крутит в руках чашку с какао, вытягивает на всю кухню свою длиннющую ногу.

— Ты бывала в Гренландии? — спрашивает Тоня.

— Нет, там я не была, — отвечает Хейди.

— А мама была. Она там работает.

— Правда?

Хорошо поговорить о маме с тем, кому это интересно. Тоня рассказывает о море — как оно поднимается и как мама его изучает, и о том, что происходит в Гренландии, судя по маминым письмам и разговорам по телефону.

— Она скоро приедет, потому что она скучает по Глиммердалу, — заканчивает Тоня.

Хейди коротко улыбается.

— Да, Глиммердал трудно забыть, где бы ты в мире ни оказался.

— И тогда человек скучает по Глиммердалу? — спрашивает Тоня. — Если он уезжает отсюда?

Вдруг и ей когда-нибудь придется съездить в какие-нибудь дальние страны.

— Да, тогда он скучает, — говорит Хейди. — Тогда он так скучает по Глиммердалу, что в животе больно.

— Каждый день? — ужасается Тоня.

— Каждый день.

Тоня первый раз видит человека, который так быстро переходит от улыбки к серьезности, как Хейди: она вдруг резко встает, мешает остатки какао на плите, потом поворачивается к Тоне.