Чтение онлайн

Она не будет иметь дела с собаками. Ни за что.

Вот они дошли. Семейство живет в высоком доме с лифтом. Тоня даже готова позавидовать. Представляете, катайся на лифте хоть каждый день. Надо спросить Гунвальда, не может ли он построить ей лифт, подумала она — и тут же вздохнула. Не может ей Гунвальд ничего построить, он в больнице.

— Тоня! — кричит хором вся семья, когда они входят в тесную квартирку.

— Мы принесли коктейль и булки, — гордо заявляет Уле, забирая у нее пакет.

Все так радуются Тоне, что она стоит столбом и только улыбается. Гитта кинулась к ней с разбегу, чтобы Тоня подбросила ее вверх, а Гитта радостно завопила бы. А мама погладила Тоню по голове, как всегда делает мама. Но когда Тоня сказала, что Гунвальд в больнице, улыбки исчезли.

— Расскажи-ка всё по порядку, — попросила мама. — Бедный Гунвальд. Мы можем навещать его, сколько у него хватит сил.

— Боюсь, сил у него не хватит, — ответила Тоня и еще раз рассказала всю историю, от Хейди до хутора.

Когда она замолкла, за столом стало тихо.

— Продать хутор — хуже этого для Гунвальда ничего нет, — говорит Тоня. — Я думаю, Хейди его ненавидит.

Брур, который всё время молчал, положил булку на стол и теперь сидел, глядя на свои руки.

— А Гунвальд? — сказал он наконец.

— Что Гунвальд? — не поняла Тоня.

Брур колупает пальцем булку.

— А он… он не забывал о Хейди?

Тоня посмотрела на Брура. Его светлые волосы отросли и прикрыли глаза. Не забывал ли Гунвальд о Хейди? Тоня вспомнила папин рассказ, как Гунвальд швырялся стульями и спалил все Хейдино на костре после ее отъезда. Она вспомнила, каким был голос Гунвальда сегодня в больнице. Но почему тогда Гунвальд ни разу не обмолвился о существовании Хейди? Ни разу, никогда. Можно ли помнить о человеке и ни разу не помянуть его имени?

— Не знаю, — прошептала она наконец.

На корабль обратно домой Тоня поднялась в этот день в такой задумчивости, что даже вздрогнула, когда Юн-матрос подошел получить денег за проезд.

— Я всё истратила, — сказала она и показала Юну пустые руки. — На молочный коктейль и булки, — добавила она тут же в свое оправдание.

— Тоня, ты не можешь всегда плавать на корабле даром.

Юн-матрос раздосадован.

— Но ты не можешь и вышвырнуть меня за борт, я ребенок всего лишь девяти лет, — отвечает гроза Глиммердала.

— Не могу? — взвивается Юн, хватает Тоню, поднимает и взваливает себе на плечо, как куль картошки.

Остальные пассажиры в ужасе смотрят, как матрос тащит через весь салон орущего и извивающегося безбилетника. Два мальчика лет шести с перепугу прячутся за мамину спину.

— Простите! Пожалейте! — надрывается Тоня, дрыгаясь на плече у Юна.

— Так будет с каждым, кто не платит за проезд, — вопит на это Юн, протискиваясь через салон, пока наконец не вываливается за дверь с Тоней, билетной сумкой и прочим имуществом.

На палубе Тоня с Юном сразу вцепляются в поручни, чтобы не упасть за борт от смеха. Остаток пути они сидят наверху на ветру и болтают обо всем подряд, глядя на горы, берега и белопенные волны. Это сильно улучшает настроение.

— Тоня, я знаю, что ты не любишь собак. Но все-таки загляни как-нибудь к Тео в парикмахерскую: у Метиссы щенки, родились в начале февраля, — рассказывает Юн. — И теперь они чудо как хороши!.

— Правда? — спрашивает Тоня.

Она как-то пропустила это событие.

— И угадай, кто отец? — спрашивает Юн горделиво.

— Космач?

— Точно!

Космач — это пес Юна. Тетя Эйр говорит, что он похож на гору мокрых тряпок и ходит как хромая утка.

— Это вышло случайно, — объясняет Юн. — Тео очень сердился. Но что я могу поделать, если обаяние Космача подкупает дам, особенно таких миниатюрно-выставочных красавиц?

— Ничего не можешь, — соглашается Тоня.

— А щенки прекрасные, — уверяет Юн. — Тебе нужно пойти с ними познакомиться, тогда ты перестанешь бояться собак.

Тут Тоня снова вспомнила Хейди и ее страшного волкодава и подумала о хуторе, о том, что его продадут. И почувствовала себя такой беспомощной, что громко вздохнула.

— Я не люблю собак, — сказала она Юну. — Никаких.

Весну нельзя остановить, даже если твоя собственная жизнь идет наперекосяк. По всему Глиммердалу всё журчит, капает и блестит так, что любо-дорого посмотреть. Талая вода течет с гор вниз, и река Глиммердалсэльв бурлит свою песню полноводно и громко. Тоня засыпает и просыпается под звуки реки всю жизнь. Слышать их для нее так же незаметно, как дышать, это то, что всегда есть и будет.

Но проснувшись в это воскресенье, Тоня услышала знакомый гул совсем по-другому. Она обратила на него внимание потому, что Гунвальд в больнице не слышит его. А правильно было бы, чтобы и он проснулся под шум реки. Тоня уныло смотрит в окошко своей мансарды. Посреди Гунвальдова двора, как черное пятно, вольготно разлеглась огромная черная псина, привязанная к флагштоку. В доме хозяйничает Хейди. И скоро ее сменит Клаус Хаген. Тогда, может, и дома не станет, будут только домики для тихого здорового отдыха.

Вчера вечером, вернувшись из города, Тоня рассказала всё папе.

— Ты должен с ней поговорить, папа!

Папа, который вообще не любит открывать рта, поерзал на стуле, сказал «хм» — и всё.

— Ты трус! — крикнула Тоня и затопала ногами.

Но тут же пожалела об этом и уткнулась головой ему в живот, и Чайка-Гейр чуть не умер от ревности.

Утром Тоня почувствовала себя такой одинокой в своей мансарде, как никогда прежде. А за окном весна, и надо, наверно, пойти пройтись.

Из-под березы пониже дома ей осторожно кивают первоцветы. Тоня кивает им в ответ, проходя мимо, спускается через поле и потом вниз по горке. Как будто Глиммердал скинул с себя одеяло, думает Тоня. На ней синий толстый свитер, она надела его первый раз в этом году. Это единственная вещь, которую мама связала сама за всю свою жизнь, и она косая во все стороны, утверждает тетя Эйр, но Тоня свитер обожает.

У реки она останавливается и смотрит на воду. Шум, грохот и пена. Брызги летят в лицо и на волосы, кучерявя их еще сильнее.