Чтение онлайн

– Злой язычник!
– воскликнула миссис Скьютон.
– Умолкните!

– Клеопатра повелевает, - отозвался майор, посылая воздушный поцелуй, и Антоний Бегсток повинуется!

– Этому человеку чужда всякая чувствительность!
– сказала миссис Скьютон, жестокосердно поднимая ручной экран, дабы заслониться от майора. Всякое сострадание! А можно ли жить без сострадания? Есть ли что-нибудь более очаровательное? Без этого солнечного луча, озаряющего нашу холодную, холодную землю, - продолжала миссис Скьютон, оправляя кружевную накидку и самодовольно наблюдая, какое впечатление производит ее обнаженная худая рука, - как могли бы мы выносить эту землю? Одним словом, сухой вы человек, - глянула она из-за экрана на майора, - я бы хотела, чтобы мой мир был весь - сердце; а вера - так очаровательна, что я не позволю вам смущать ее, слышите?

Майор отвечал, что со стороны Клеопатры жестоко требовать, чтобы весь мир был сердцем, и в то же время присваивать себе сердца всего мира. Это заставило Клеопатру напомнить ему, что лесть ей несносна, и если он дерзнет еще раз заговорить с ней в таком тоне, она безусловно прогонит его домой.

В это время Уитерс Изнуренный подал чай, а мистер Домби снова обратился к Эдит.

– По-видимому, общества здесь почти нет?
– сказал мистер Домби свойственным ему величественным, джентльменским тоном.

– Да, кажется. Мы никого не видим.

– Ах, в самом деле, - откликнулась со своего ложа миссис Скьютон, - в настоящее время здесь нет людей, с которыми нам хотелось бы встречаться.

– Им не хватает сердца, - с улыбкой сказала Эдит. Сумеречная улыбка: так странно сочетались в ней свет и мрак.

– Как видите, милая Эдит посмеивается надо мной!
– сказала мать, покачивая головой, которая иной раз покачивалась непроизвольно, словно параличное дрожанье возникало время от времени, протестуя против вспыхивающих бриллиантов.
– Злюка!

– Если не ошибаюсь, вы бывали здесь раньше?
– спросил мистер Домби. Он по-прежнему обращался к Эдит.

– О, не раз. Кажется, мы бывали всюду.

– Красивые места!

– Да, должно быть. Все так говорят.

– Твой кузен Финикс в восторге от них, Эдит, - вставила мать со своего ложа.

Дочь слегка повернула изящную головку и, чуть-чуть приподняв брови, словно с кузеном Финиксом следовало считаться меньше, чем с кем бы то ни было из смертных, снова перевела взгляд на мистера Домби.

– Мне надоели эти окрестности - надеюсь, к чести для моего вкуса, сказала она.

– Пожалуй, у вас есть для этого основания, сударыня, - ответил он, посматривая на висевшие и разбросанные вокруг рисунки, в которых он узнал окрестные пейзажи, - если эти прекрасные зарисовки сделаны вами.

Красавица ничего ему не ответила и сидела, сохраняя вид поразительно надменный.

– Я не ошибся?
– спросил мистер Домби.
– Их рисовали вы?

– Да.

– И вы играете, как я уже знаю.

– Да.

– И поете?

– Да.

На все эти вопросы она отвечала со странной неохотой и словно борясь с собой, что уже было отмечено, как характеристическая особенность ее красоты. Однако она не была смущена и вполне владела собой. Не было у нее, по-видимому, и желания уклониться от разговора, ибо она не отводила взора от собеседника и - поскольку это было для нее возможно - оказывала ему знаки внимания, даже тогда, когда он молчал.

– По крайней мере у вас много средств против скуки, - сказал мистер Домби.

– Каково бы ни было их действие, - отвечала она, - теперь вы знаете все. Больше никаких у меня нет.

– Могу ли я познакомиться с ними?
– с напыщенной галантностью осведомился мистер Дом6и, полошив рисунок, который держал в руке, и указывая на арфу.

– О, разумеется! Если хотите!

С этими словами она встала, прошла мимо кушетки матери, бросив в ее сторону высокомерный взгляд - взгляд мимолетный, но (если бы кто-нибудь его видел) выражавший очень многое и затененный той сумеречною улыбкой, которая улыбкой не была, - и вышла из комнаты.

Майор, получив к тому времени полное прощение, придвинул к Клеопатре маленький столик и сел играть с нею в пикет. Мистер Домби, не зная этой игры, подсел к ним поучиться, пока не вернулась Эдит.

– Надеюсь, мы услышим музыку, мистер Домби?
– сказала Клеопатра.

– Миссис Грейнджер любезно обещала, - сказал мистер Домби.

– А! Это очень приятно. Объявляете игру, майор?

– Нет, сударыня, - сказал майор.
– Не могу.

– Вы варвар, - отозвалась леди, - испортили мне игру. Вы любите музыку, мистер Домби?

– Чрезвычайно, - был ответ мистера Домби.

– Да. Музыка очень приятна, - сказала Клеопатра, глядя на свои карты. В ней столько сердца... смутные воспоминания о прошлом существовании... и многое другое... поистине очаровательно. Знаете, - хихикнула Клеопатра, перевертывая валета треф, который был ей сдан вверх ногами, - если что-нибудь могло бы побудить меня оборвать нить жизни, то только желание узнать, в чем же тут дело и что это значит; столько есть волнующих тайн, от нас сокрытых! Майор, ваш ход!

Майор сделал ход, а мистер Домби, подсевший, чтобы обучаться, вскоре пришел бы в полное замешательство, если бы хоть какое-нибудь внимание обращал на игру, но он сидел, гадая, когда же вернется Эдит.

Наконец она вернулась и подошла к арфе, а мистер Домби встал и, стоя подле нее, слушал. Он не был любителем музыки и понятия не имел о тем, что она играет, но он видел, как она склоняется над арфой и, быть может, слышал в звучании струн какую-то далекую, понятную одному ему, музыку, которая укрощала чудовище железной дороги и смягчала его жестокость.

Клеопатра за пикетом не дремала. Глаза у нее блестели, как у птицы, и взор не был прикован к картам, а пронизывал комнату из конца в конец, останавливаясь на арфе, исполнительнице, слушателе - на всем.

Окончив играть, высокомерная красавица встала и, приняв благодарность и комплименты мистера Домби с таким же видом, как и раньше, подошла к роялю.

Эдит Грейнджер, любую песенку, только не эту! Эдит Грейнджер, вы очень красивы, и туше у вас блестящее, и голос глубокий и звучный, но только не эту песенку, которую его покинутая дочь пела его умершему сыну!