Чтение онлайн

Неупокой замаялся, стал просыпаться по ночам. Монахам известны способы гасить мечтания и соблазнительные видения, но телу не всегда прикажешь, оно бунтует, требует своего. Разум самого скромного инока подобен всаднику на норовистом коне, послушном до поры... С обеими дочерьми Заварзина, трудолюбивыми и мрачноватыми девушками, у Неупокоя сложились отчуждённо-строгие отношения наставничества, и чем безудержнее воображал он их скрытые прелести, тем недоступней уходил в своё молчание.

Кто знает, каким нечистым покушением или тихим взрывом вдохновения завершился бы этот его искус (известно, что нерастраченная страсть может переливаться в стихиры или безумные пророчества), если бы за неделю до Юрьева дня весеннего на Сию не нагрянули нежданные гости — вот уж воистину хуже татар.

Они и вели себя как татары, присвоив право ломать чужую жизнь, одним давая, отнимая у других то, что им, пришельцам с саблями, от века не принадлежало. Иван Голицын действовал именем царевича. Он приказал излюбленному голове Заварзину явиться в монастырь, в трапезной встретил его, сидя за длинным столом возле игумена, и объявил, что по декабрьскому указу по отводу новых земель слово «на обмену» означает: государь, исконный владелец всех чёрных земель («об чём вы, мужичье, забыли, видно»), дозволяет крестьянам выжечь и распахать новые дальние угодья, «где им покажется». Ранее обихоженные земли отходят к обители «бесповоротно», как и те, что «тянут» к церкви Иоанна Предтечи.

— Отныне у вас, страдников, один наставник — отец игумен Питирим! Буде он заметит вас в ересях и непослушании, да судит своим владычным судом. Тогда тебе не токмо излюбленным головой не быть, но как бы собственной головы не лишиться! Самоуправства мужицкого мы ни на Сии, ни на студёном море не допустим.

Через два дня на окраине деревеньки Заварзиных собралось до полусотни хозяев. На этой полянке у громадного, плоско стёсанного природной силой камня, неведомо как принесённого сюда, издавна собирались сходки и гулянки-братчины, когда крестьянам разрешалось варить хмельное. Стоя на камне, излюбленный голова рассказал о новом государевом указе, повергнув мужиков в молчаливую мрачность.

Мысленно подсчитав убытки, они сказали:

— Податей с отнятых угодий платить не станем. А силой захотят вымучить, к игумену в детёныши пойдём, последнее побросав!

— Ладно бы — угодья! А как со строением? У меня однех овинов да анбаров в Емецкой стороне — десять! Ледник у озера...

— Знаем мы их! Прежние подати на нас разрубят, а те деревни, что к монастырю «потянут», обелят! Хоть беги.

— И побегам! А нашим строением черноризцам не владать... Спалим!

— Жалко, мужики...

— Нам ничего теперь не жаль!

Покуда сходка не вылилась в бунт, Заварзин распустил её и выставил, как принято, угощение. Крестьяне слегка заблагодушествовали на сытые желудки, заговорили о скорой пахоте: на Новгородчине, куда и двинские земли относились, двадцать шестого апреля особо отмечался день Степана Ранопашца, а двадцать седьмого добрый хозяин хоть пробную борозду, да проведёт. Вдруг кто-то вспомнил про озимый ячмень. Он-то уже посеян, кто его станет жать? И вместо умилённой благодарственной молитвы за общинным столом вновь разгорелись угрожающие разговоры. Кто-то спросил Неупокоя:

— Ты грамотный, отвечай, что нам делать? Не помогла твоя бумага.

Арсений мучился, не зная, что посоветовать этим обозлённым людям. Он понимал, что челобитная, посланная Арцыбашеву, сработает не сразу. Наверно, тот бережёт её для подходящего случая. Но если она, как это слишком часто бывало, залегла в коробах Дворовой чети «неподвижно», крестьянам остаётся надеяться только на себя. Что они могут? Снова Троицкую церковь жечь? Теперь поздно, сила не у них.

— Ждать, братие! Коли не будет до Николы Вешнего ответа из Москвы, посылать ходоков. Я с ними сам пойду.

— И пропадёшь там, как наша бумага.

— Ну, тогда вершите по совести и сердцу, не надеясь на милость государя! Только я верю, мужики...

В ту ночь Неупокой вовсе не мог уснуть. В его возбуждённом до болезненности воображении проворачивались и отвергались разные способы крестьянского сопротивления — от бунта до ухода в недоступные тундры. Всё не годилось, одно было ясно: военного сопротивления дворяне и бояре не допустят, сомнут... Но к первым петухам вдруг неотчётливо прорисовалось, как ветка на рассветном окошке: вот все крестьяне прячут свои припасы в глухой тайге, где только они хозяева, а оказавшись в голых избах, покорно ждут к себе посыльщиков, сборщиков дани. Пусть забирают недвижимое — за избу или, как называли её здесь, юрту, рубля не выручишь. Оправдание готово — лучшие земли отошли к монастырю, нам новых лядин — пожогов — не осилить! Как было при татарах? Если бы не князья, не их псари да тиуны, немного собрали бы басурмане дани с лесных людей. Вдолбить в тугое крестьянское сознание, что псы бояре и черноризцы — те же татары, чужие им по вере! Ископать ров между крестьянским и прочими сословиями. Если крестьяне станут твёрдо держаться притворной скудости, такую колоду ни боярам, ни дьякам не своротить.

Неупокой не мог лежать, поднялся с лавки. Рука его, вцепившись в одеяло, терзала волчий мех. Под утро в светёлке становилось зябко. Он натянул одеяло на исподнюю рубаху, босыми пятками прошаркал к окну. Светёлка была обращена к востоку, слюда уже синела, чёрная тень еловой лапы лежала на ней. «Господи, поднять такое — это лишь избранным дано!» Он вспомнил, как миряне, споря с Зиновием Отенским, гадали: «Бог весть, может быть, избран и Косой...» А кто заповедовал, что он, Арсений Неупокой, не избран?

Необычайно рано светлело сегодня небо, будто ликуя вместе с ним, белёсо-розово отсвечивая на многослойной слюде. Её природная желтизна даже в хмурую погоду создавала впечатление солнечного отблеска, за что её любили иноземцы, пудами вывозя в Европу под именем мусковита. Но что-то уж больно тороплив и трепетен был нынешний рассвет...

В сенях раздался оклик жены Заварзина, встававшей к коровам раньше всех:

— Фёдор, глянь, батюшко, не у шабров ли за озером горит?

Неупокой, накинув полушубок, выбежал во двор одновременно с Фёдором. Распахнутая калитка выводила на поляну с общинным камнем, за нею начинался долгий пологий скат к озёрной котловине. Низина была до горизонта заполнена синей и влажной весенней мглой, но в сокровенной глубине её тлела неспокойная лампадка: так бывает, если в горницу из двери ворвётся холод и масляный огонёк замечется, искажая лица угодников... На слабо различимом, темноглазом лице Заварзина блестели одни оскаленные зубы.

— Не удержались шабры... Ин так тому и быть.

Сафоновы, ближайшие соседи Заварзиных, жившие на берегу озера Долгого, по новому указу отошедшего к монастырю, зажгли свой двор. Конечно, они заранее перенесли припасы и имущество в малую избу — в тайгу, возле своей отхожей, дальней пашенки. Пусть пепелище напоминает инокам, на чьей земле они жируют.

— И многие сговаривались... жечь? — спросил Неупокой.

Зубы исчезли в чёрной бороде.

— У нас на Севере всяк за себя ответчик.

— То главное зло! Иноки, дьяки и бояре единствуют в делах, сгрудились вокруг государя, у них и Дума, и приказы, и опричнина. Потому они над вами верх берут. Где у крестьян единство?

— За сговор душегубцам, знаешь, казнь злее.

— Зато и добыча у ватаг обильнее. С вами и Арцыбашев иначе считался бы, со всей Двинской землёй. Не помыкал бы!

— В приказах слушают сильных да именитых. Вот Строгановы...

— Не больно их слушают. Они, хотя и имениты, яко одинокие сосны в дворянском поле, на ветру. Пришлось и им в опричнину записаться. А была бы у чёрных людей своя...