Чтение онлайн

— Опричнина?

Полоска цвета моржовой кости вновь засветилась под чёрными усами Заварзина.

— Ты здраво мыслишь, Божий человек. В Москве за эдакие помыслы висеть тебе на дыбе. Ты в корень зришь, только тот корень глубоко, его ещё ископать надо.

Отблеск пожара терялся в зазеленевшем небе.

— У тебя есть лопата?

Фёдор тихо засмеялся:

— Одна деревянная...

Вернувшись в тёплую избу (печь догорала, распространяя запах рыбной похлёбки и кислого мучного варева для скотины), Неупокой почувствовал мертвящее спокойствие, как после всенощного бдения или излишеств любви.

Он удалился в свою светёлку, упал на лавку. Через мгновение забытья медвежья лапа больно вцепилась ему в волосы и совлекла с постели так злобно, что он едва устоял на ногах.

Был день. Солнце било в окно, колюче отражаясь в прищуренных зрачках могучего, ладно одетого детины с саблей у пояса. За ним стояли двое, послабее, а из дверей выглядывал, кусая бороду, Фёдор Заварзин. Арсения со сна покачивало, кожу под волосами жгло.

— Сбирайся, — велел ему детина. — Нехристь, еретик. Пригрелся тут — днями спать, а по ночам народ мутить? Где твоя котомка с воровскими письмами?

Арсений знал, что самое умное с такими дуболомами — молча исполнять приказания. Позже можно и посчитаться, не всё нам будет выпадать «один да пусто»... Ах, зернь, игра странническая! Он полез под лавку. В котомке были книги Евангелие и Катехизис для деток русских Будного, запас исподнего, заветная тетрадка с мыслями, ряса с куколем. От рясы Неупокой уже отвык, не сразу подпоясался как положено. Низко натянул куколь и холодно глянул из-под него на удивлённого молодца:

— А разрешение владычное у тебя есть — руки мне вязать?

Иноков мог наказывать только церковный суд. В жизни и свободе Арсения по положению были вольны лишь сам митрополит Московский да игумен Сильвестр. Голицын мог нажить себе неприятности, присвоив полномочия владыки. Он пробормотал:

— Сказывал Питирим, якобы ты расстрига.

— А вот вели своим клевретам выйти, я тебе слово государево скажу, тогда узнаешь, что я за расстрига.

От «слова государева» решительность Ивана Голицына увяла. «Клевреты» выпятились за дверь, мимоходом отшвырнув Заварзина. Ребята, сразу видно, понаторели в рукоприкладстве. Неупокой взял нож (Голицын покосился на сточенное лезвие), вскрыл шов на подоле рясы и вытащил свиточек — отпускную грамоту за подписью игумена Сильвестра.

Голицын читать умел (до счёта не поднялся).

— Тут сказано, отпущен за литовский рубеж для богомолья. Эвон тебя развернуло — к Студёному морю.

— В сём развороте я дам ответ пославшему меня.

— Прежде Печор ты в Москву попадёшь. Там я тебе не позавидую.

— Там поглядим, кто кому станет завидовать.

Иван Голицын внимательно взглянул под чёрный куколь. Куснул сочную, влажную губу.

— В кайдалы я тебя брать не стану, но ежели сбежишь, найду под землёй. Бумаги твои и книги отец Питирим своей печатью запечатает, чтобы ты не клепал в Москве, будто я нечто своё подсунул али уворовал. С такими тихими, как ты, надо остерегаться — много вас ныне ходит, с поручениями... Всё своё забрал? Хозяйского не забыл?

Даже проститься с Заварзиным Арсению не дали. Он только издали благословил Фёдора, тот молча поклонился. Солнце стояло высоко, под клобуком было душновато, но Неупокой, войдя в иноческий образ, не снимал его: «Аще чернец без куколя сквозь град ходит, яко и блуд творит».

По возвращении в Москву Иван Голицын так закрутился в водовороте военных дел, что скоро забыл о Неупокое. По «Росписи полкам» братья Голицыны должны были сопровождать царевича Ивана «с саадаком», то есть служить его главными оружничими. К его шелому был приставлен в том же походе Невежа Яковлевич Бельский, из воевод — Нагой и Трубецкой, доверенные люди государя. Отсюда нетрудно было заключить (и Иван заключил), что отец мало намерен считаться с ним и, видимо, не слишком доверяет. Отец знал, что Афанасия Нагого, Богдана Бельского и особенно его брата Невежу царевич не выносил.

Пережив всплеск государственной деятельности, поставленный отцом на место и, по свойству увлекающейся, но не настойчивой натуры, так же круто разочаровавшись, Иван погрузился в весеннюю меланхолию и философские изыскания, далёкие от войны. Упадок сил его, возможно, объяснялся ещё и тем, что для возбуждения их царевич пользовался не взваром еловых побегов, а бастром и аликантом из отцовских погребов. Нет худа без добра: теперь ему и в голову не приходило ставить на пытку или требовать владычного суда над привезённым с Сии еретиком. Хотя Неупокой и расходился с царевичем почти по всем вопросам, пытаясь склонить его к защите крестьян, Ивана увлекали беседы с узником. Нагой, по горло занятый своими посольскими и тайными делами, в содружестве с Андреем Яковлевичем Щелкаловым безнадёжно пытаясь предотвратить войну, только замолвил за Неупокоя слово перед государем. Иван Васильевич решил: «Отдать его царевичу на береженье, пусть разберётся, что за ересь и для чего она». Он тоже был занят и озабочен выше головы: на первое июня была назначена Боярская дума, призванная окончательно решить, идти ли «государю за своё государское дело» или уступить несоразмерным требованиям Батория. Ходили слухи, что король Стефан двинул войска к границе, в направлении Пскова.

Весёлый месяц май выдался для Арсения чересчур весёлым. Его натура брала своё: хоть два куколя натяни на голову, излишек добродетели тяжёл для молодого человека. Да и негоже отказываться, если в разгар беседы сам наследник российского престола провозглашает: «Время испить вина!» Оно обычно наступало около полудня, по окончании службы «шестого часу дня» (считая от восхода солнца), которую царевич и Арсений благополучно пропускали.

Но и тогда не прекращался душеполезный разговор о ересях и диалектике, свободе и отречённых книгах. Царевича Ивана возмущало вычитанное в тетради Неупокоя изречение одного из «польских братьев», социнианина Андрея Висковатого: «Личность есть субстанция совершенная, отдельная и мыслящая». В своей «Рациональной религии» Висковатый доказывал, что даже троичность Божества является препятствием к проявлению индивидуальной воли, свойства Бога живого.

— Ужели не понимаешь, куда ведёт сия гордыня? — разоблачал царевич. — Отдельный человек в общей каше варится, он не свободнее крупинки в пшённом кулеше. Он думает, его свободная воля вверх возносит, а то — огонь и бурление воды, огонь же зажжён отнюдь не нами! Верно писал отец: «И Адам в раю не был свободен».

— Дело свободы трудно, — почтительно возражал Неупокой. — Государь прав — мы сами не ведаем сил, движущих нами... Но значит ли это, что не надо стремиться к свободе, если она не может стать совершенной? Частичным рабством негоже оправдывать всеобщего. Но личность есть субстанция отдельная!

Он никогда заранее не знал, что возмутит царевича. Тот взрывался:

— Отдельность — вовсе излишнее в сей триаде! Отделяться от общего государского дела — грех! Русские люди привыкли держаться вместе, уповая на Бога и государя-отца. Единая семья с тремя братьями — воином, богомольцем, пахарем. Пусть каждый исполняет своё назначение!

— У братьев, государь, не равные права. Один вино пиёт, другой — кислый квас. В какой семье водится такое?

— Мы не о квасе, а об отдельности толкуем! Нужна крестьянину отдельность? Вот уж кто миром живёт.

— Мне один мужик на Сии сказывал — у нас-де всяк сам по себе. А дай ему обогатеть, он не то скажет. Вот кабы не государь, а хоть глава Дворовой чети был ему как отец... А его — саблями!

— Разве я похваляю тех, кто саблями? — Царевич искренне забыл, кого он послал на Сию. — Государь должен быть не зол, но милостив. Его должны любить. Самодержавство основывается не на страхе, но на согласии советников и любви народа. Потому и зовётся пресветлым...

Неупокой невольно озирался. Слуги царевича вряд ли читали князя Курбского, слова которого Иван повторял, не замечая. Но опасаться доноса следовало всегда, особенно при нынешних отношениях царевича с отцом. Неупокой сворачивал на теологию: