Чтение онлайн

Пока же приходилось оседать и устраиваться на новом месте. Мы выгрузили с предоставленной нам при исходе из Италии подводы наши пожитки и на самом краю станичного обоза разбили вместительную палатку. Она одновременно служила жильем для мамы и меня и походным медпунктом для нуждающихся во врачебной помощи станичников. В палатке мама расстелила ковер, вывезенный ею из Харькова, разложила подушки и одеяла. Напротив входа под верхом палатки закрепила икону. Вышло совсем уютно.

Я не припоминаю многих палаток в нашем станичном лагере у Дравы. Большинство семей разместилось на своих подводах, многие из которых были крытые. За два года исхода с родных земель казаки привыкли справляться с постоянно возникающими тяготами походного беженского бытия и по-человечески организовывать свою жизнь. Так получилось и теперь, и, хотя будущее было покрыто мраком неизвестности, духа уныния и безнадежности, я не замечал. Все как-то образуется! Действительно, где-то кто-то взял на учет, и от англичан стали поступать продукты. Это толковалось как благоприятный знак: нас не считали врагами. Разумеется, я сразу же стал разведывать окрестности и сделал массу открытий. От Дравы нас отделяла протянувшаяся вдоль берега лесопосадка, идеальная для прогулок в одиночку и вдвоем. С самой Дравой, более быстрой и бурной горной рекой, чем оставленная нами Тальяменто, я познакомился еще раньше, когда наша станичная колонна медленно продвигалась к Тристаху. Вместе с одним прибившимся к нашей станице пожилым штатским грузином, где-то обзаведшимся двумя или тремя гранатами, мы глушили рыбу. Швырнул в воду мои лимонки и я. Ухи, впрочем, мы так и не сварили.

В эти первые дни нашего пребывания под Тристахом мир по ту сторону реки как-то не привлек моего внимания. А ведь там, почти рядом с нами (нужно было перейти через узкий деревянный мостик), закрытые деревьями и невидимые с берега, раскинулись бараки лагеря Пеггетц. В этом лагере и были размещены «безлошадные» гражданские беженцы, прибывшие в Казачий Стан в последние месяцы войны и не располагавшие конной тягой.

1-го июня 1945 года в этот лагерь вместе с товарищами-юнкерами пришел и я. Но это относится уже к «концу». Я же здесь вспоминаю недели и дни «перед концом». И тогда не река и равнина за ней, а шоссе на Лиенц интересовало меня. По обеим его сторонам оседали пришедшие из Италии казачьи полки и беженские станицы. Вдоль его рысили наши конные патрули, шуршали шинами по нем английские военные машины, ездили на своих дрогах австрийские крестьяне. В каком-то смысле дорога стала образом нашей судьбы с оставленным позади нас трудным и страдным путем и неизвестностью впереди.

Невероятные встречи ожидали меня на этой дороге и на горном склоне над нею. Так во время моих странствий в окрестностях Тристаха, я столкнулся с молодой, рожденной в России, латышкой, с которой я познакомился в Берлине в бытность мою немецким солдатом на «посиделках» наших ребят и девчат — «остовцев». Судьба занесла ее в эти края из Берлина с группой власовцев-пропагандистов. С нею было еще несколько русских девушек. Осели власовцы по другую сторону дороги недалеко от нашей станицы. Она навестила меня в нашей палатке и, как старые друзья, мы совершали прогулки в лесопосадке вдоль Дравы.

В другой раз, движимый любопытством, я пересек дорогу и по тропе поднялся к горкому озеру (название его я забыл). У берега озера я увидел палатку с большим Красным Крестом на ней, и когда я проходил мимо нее, меня кто-то окликнул. Я обернулся и, с трудом веря моим глазам, узнал Петю Богачева, врача в этапном лагере при штабе генерала Шкуро в Берлине. Он был все тот же: бодрый и веселый красавец в немецкой офицерской форме с погонами врача, каким я знал его тогда. Здесь он был не один. С ним была очень красивая молодая женщина. Русская. По-видимому, недостатка в продуктах питания они не испытывали. Петя никуда отсюда уходить не хотел. Никаких бед он не предвидел и безмятежно ожидал перемен к лучшему. Боюсь, что, не будучи своевременно осведомленным в своем «райском» убежище о событиях внизу двумя неделями позже, Петя оставался в счастливом неведении, пока его и его подругу не подобрали англичане. Со всеми вытекающими последствиями. Я нигде не встретил его среди уцелевших от выдачи казаков и ничего не услышал о нем позже в беженских лагерях.

Вскоре до меня дошли и другие обрадовавшие меня известия. Я узнал, что примерно на полпути между Тристахом и Лиенцем, где, как нам было уже известно, находился вместе со штабом походного атамана генерал П.Н. Краснов, в деревне Амлах расквартировалось юнкерское училище. На следующий день после получения известия, не теряя времени, я зашагал в Амлах и минут через двадцать был среди моих однокашников. Они рассказали мне об убийстве советским парашютистом-партизаном преподавателя училища полковника Нефедова в местечке Медис, где тогда несла охранную службу 1 — я сотня, и о боевом крещении, которое с честью прошли юнкера училища.

28 апреля та же сотня пришла на выручку полусотне Митрофанова, окруженной итальянскими партизанами в доме, где также находились казачьи семьи и инвалиды, в местечке Оваро. В ожесточенной схватке юнкера выбили партизан из городка. За мужество и сметку, проявленные в бою, два взводных командира сотни — портупей-юнкера Посыпаев и Часнык были произведены в хорунжие. У Часныка пулеметной очередью были перебиты ноги, и он лежал в Казачьем госпитале в Лиенце. Забегая вперед, упомяну, что после отъезда офицеров 28-го мая «на конференцию» англичане забрали хорунжего Часныка из госпиталя и в беспомощном состоянии передали советским властям.

Конечно, в те предъиюньские дни никто из юнкеров и их командиров не помышлял о подобной развязке. На самом деле господствовал оптимизм, убеждение, что наша борьба против сталинской тирании не кончена, и что западные союзники, активные враги большевизма еще со времен гражданской войны, поддержат дело генерала Власова.

Косвенное подтверждение этой уверенности усматривали во внешней корректности англичан, ничем не дававших почувствовать казакам, что последние на самом деле являются военнопленными. Правда, мы должны были сдать наше огнестрельное оружие. Но и это обстоятельство объясняли тем, что мы получим новое более совершенное вооружение. В результате в училище поддерживалась строгая дисциплина, продолжались строевые занятия и поговаривали о досрочном выпуске молодых хорунжих в казачьи полки.

Укрепленный в моей уверенности в будущем, я вернулся в станицу. Оптимизм был и здесь преобладающим настроением. Его обильно источал мой «дядя», все еще не восстановленный в офицерском звании. Его вера в добрую волю цивилизованного западного мира была непоколебимой. Пожалуй, единственным человеком из близких мне тогда людей, который высказывал скептицизм в отношении намерений западных союзников и не рисовал нашего будущего слишком розовыми красками, был П.Г. Воскобойник, навестивший семью в станице. Но он был решительно в меньшинстве.

Помню, незадолго до развязки я отправился в горы повидать Петю Бога- чева в его идиллическом приюте у озера. До сих пор в памяти жива картина: у озера человек 10 англичан, приехавших сюда на военных машинах полюбоваться природой. Тут же конный казачий патруль. Донцы. Двое спешившихся казаков отбивают вприсядку лихой казачок. Англичане смеются и дружно хлопают в ладоши. Ну, чем не «дружба народов?»

А между тем приближались роковые 28-е мая и 1-е июня.

В начале мая 1945 года полки и обозы беженских станиц Казачьего Стана оставили Италию и, перейдя через Альпы в Австрию, протянулись цепочкой вдоль реки Дравы. Далее на восток в районе Обердраубурга в Каринтии к нам примыкали кавказцы.

Генерал П.Н. Краснов вместе со штабом Походного Атамана генерала Т.И. Доманова остановился в Лиенце, главном городе Восточного Тироля. В нескольких километрах на юго-восток от Лиенца в местечке Амлах в больших амбарах расквартировалось 1-е Казачье Юнкерское Училище под начальством любимого юнкерами командира полковника А.И. Медынского (его предшественник на этом посту генерал М. К. Соломахин был в начале 1945 года назначен Начальником Штаба Походного Атамана).

Юнкером полубатареи этого училища был в то время автор этих строк. Правда, в указанное время я не был при училище. В феврале 1945 года у меня обнаружили туберкулез легких, я получил отпуск по состоянию здоровья и до ухода из Италии жил в горном итальянском селе недалеко от г. Толмеццо, военно-административного центра Казачьего Стана.

В этом селе расположилась станица Терско-Ставропольских гражданских беженцев. Станичным атаманом был очень картинный седовласый с длинной седой бородой войсковой старшина, помнивший еще набеги горцев.