Чтение онлайн

Охрану станицы несла немногочисленная команда. Врачом в этой станице была моя мама П.И. Белоусова. В этом же селе жил с женой генерал П.Н. Краснов, переехавший в Италию после прекращения деятельности Главного Управления Казачьих Войск в Берлине. Вот эта-то станица беженцев с подводами, лошадьми и верблюдами осела на правом берегу Дравы недалеко от местечка Тристах.

На опушке посаженной вдоль берега реки лесопосадки была разбита просторная палатка, в которой я поселился с мамой. В ней же она принимала больных. И совсем вблизи от нас (нужно было перейти через узкий некрашеный деревянный мостик) раскинулись бараки лагеря Пеггетц. В этих бараках разместили «безлошадных», т. е. гражданских беженцев, прибывших в Казачий Стан в Италию через главное Управление Казачьих Войск из разных стран Европы и не располагавших своей конной тягой.

Ничто не омрачало первых недель нашего пребывания в Австрии. Англичане, в чьей зоне оккупации оказался входивший в состав Каринтии Восточный Тироль, никаких внешних признаков враждебности не проявляли и снабжали нас продовольствием. Только много времени спустя после выдачи я обнаружил в местечке Тристах наклеенную на заборе прокламацию фельдмаршала Александера к местному населению с предупреждением не оказывать содействия «военнопленным казакам». Может быть, конечно, это распоряжение было обнародовано и раньше. И все-таки это маловероятно. Скорее всего, английские военные власти не хотели тревожить способных к сопротивлению казаков и расклеили это обращение задним числом, когда все уже было кончено.

Правда, вскоре после прибытия на новые места мы сдали огнестрельное оружие. Оружие сохранили, если мне не изменяет память, только конные казачьи патрули, оставленные для охраны порядка англичанами. Во всяком случае, я обнаружил мой легкий французский кавалерийский карабин (этими карабинами были вооружены юнкера нашего училища) у одного из казаков такого патруля.

В силу этой неопределенности нашего статуса, все время до выдачи среди казаков, ходили самые разнообразные слухи. Все еще оставаясь в отпуску, я часто ходил в училище, встречался с товарищами и, разумеется, мы все толковали о будущем.

О выдаче никто не помышлял. Прежде всего, представлялось немыслимым, что союз между капиталистическими Англией и США, с одной стороны, и коммунистическим СССР, с другой, может быть продолжительным. Исторически союз этот мог быть только «браком по расчету» и при этом браком противоестественным. Почему-то преобладало убеждение, что генерал А.А: Власов уже установил контакт с западными союзниками с целью продолжения борьбы против большевизма. И уж здесь никто не сомневался, что с возобновлением этой борьбы Советская Армия перейдет на сторону РОА (в числе симпатизирующих военачальников особенно часто упоминался в этих рассуждениях маршал Г.К. Жуков). Мы, разумеется, не могли знать, что уже 12-го мая генерал Власов был передан американцами большевикам.

Наше разоружение объясняли тем, что мы будем оснащены технически более совершенным оружием. Ходили даже слухи, что англичане предполагают использовать казаков в Югославии против засевших в горных районах эс-эс-овцев. Кто был источником таких слухов, установить, конечно, невозможно. Во всяком случае, в англичанах главного источника опасности не усматривали. В училище сохранялась образцовая дисциплина, велись строевые занятия и поговаривали о преждевременном выпуске молодых хорунжих с целью более полного укомплектования полков офицерским составом. Ведь предстоял освободительный поход в составе армии Власова «за Родину» и «против Сталина».

Так продолжалось примерно до 26-27-го мая, и в эти дни произошло событие, подтвердившее самые смелые ожидания наиболее отъявленных оптимистов. А именно пришло извещение британского командования, в котором, как передавали осведомленные лица, фельдмаршал Александер, командующий 8-й британской армией, приглашал всех казачьих офицеров на конференцию для обсуждения совместных боевых действий против большевиков.

Конечно, появились и скептики. К их числу присоединился и я, как только дошло до моего сознания, что на совещание с британским фельдмаршалом обязаны ехать все без исключения офицеры. Ведь так военных советов не устраивают. Для этого достаточно генералов и руководящих офицеров штаба. Из таких скептиков, чуя недоброе, не уехал с офицерами и ушел в горы, вызвав нарекания некоторых юнкеров, курсовой офицер инженерного взвода сотник Сережников, эмигрант из Франции. Также избежал выдачи, скрывшись в горах, бывший начальник Штаба Походного Атамана полковник Стаханов. Уже из лагеря в Шпитале бежал на свободу полковник Белый.

Несомненно, были скептики и среди офицеров, поехавших «на конференцию». Одни из них, из кадровых военных, отправились, следуя воинской психологии безусловного подчинения приказу. Другие, может быть, считали своим долгом разделить судьбу своих боевых товарищей, подобно тому, как в духе традиции прусского генералитета, согласно которой командующий был морально обязан разделить судьбу подчиненных ему солдат, отказался отречься от своих товарищей-казаков командир 15-го Казачьего Корпуса генерал Г. фон Паннвиц и вместе с ними отправился на верную смерть в советском застенке.

Человеческая психика чрезвычайно сложна, и реконструировать в каждом индивидуальном случае психологическую мотивацию — весьма неблагодарное и сомнительное занятие. И все-таки, несомненно, были среди офицеров и люди с типично русским интеллигентски бездумным убеждением, что цивилизованный западный человек в силу своего культурного превосходства, не может нарушить данного им слова и стать предателем, особенно если этот человек офицер королевской армии. Известно ведь, что одной из основ монархии является принцип личной чести. В какой-то степени, эту иллюзию разделял и генерал П.Н. Краснов, порядочнейший и убежденный монархист.

В этой связи мне хочется привести историю моего дальнего родственника. Собственно, об этом родственнике мы раньше никогда ничего не слыхали. Но в марте 1945 года, когда мама в качестве члена медицинской комиссии, устанавливала пригодность для военной службы прибывавших в Казачий Стан казаков, она разговорилась с одним из них. Выяснилось, что он — мамин отдаленный родич по материнской линии Аракчеевых (ничего общего с линией генерала A.A. Аракчеева, министра Александра I). Затем он навестил нас. Так я познакомился с моим «троюродным дядей».

Я не знаю, чем он занимался в мирное время, но военная судьба его была действительно примечательна. Осенью 1941 года он, в то время командир-танкист Красной Армии, попал в немецкий плен. Вскоре, горя желанием включиться в борьбу против антинародной советской власти, он поступил в новосформированную добровольческую казачью сотню, в которой он был назначен командиром взвода. Сотней командовал молодой офицер-немец. Нужно отметить, что при всем своем великом уважении к боевым качествам казаков, многие немцы совершенно искренне видели в них квинтэссенцию беспредельной русской души, готовой в любое время во имя боевого товарищества бросать в Волгу-матушку персидских княжен, любящей выражаться непечатными выражениями и имеющей очень широкое представление о военной добыче.

Так вот однажды этот командир-немец решил сделать своим казакам приятное. Выразительным солдатским языком он заверил их, что будет закрывать глаза в тех случаях, когда его казаки проявят неразборчивое отношение к частной собственности местного населения или к местным женщинам.

Вопреки ожиданиям оратора, речь его не вызвала энтузиазма у его командира взвода, хотя тот был и казак. Дядя выступил из рядов и отвесил командиру-немцу звонкую пощечину. Разумеется, он был на месте арестован и без дальнейших проволочек возвращен в лагерь военнопленных в Восточной Пруссии. Люди моего поколения знают, что такое были лагеря для советских военнопленных в 1941-42 гг. При отступлении германской армии в 1943-44 гг. его лагерь тоже передвигался на запад.