Чтение онлайн

Самое время немного порассуждать о героях. В советской художественной и нехудожественной литературе сплошь и рядом толкуется о массовом героизме советских людей в годы войны. Это — неправда. Героев всегда единицы, хотя в отдельных случаях может быть, что герой увлекает за собой десятки и даже сотни людей, которые и совершают нечто такое, что в обычных условиях для этой группы людей невыполнимо и неестественно.

За три года, проведенных мной в необычных условиях человеческого бытия, я, конечно, встречал героев. Обо всех не расскажешь, расскажу об одном.

Через каждые трое-четверо суток его забирали на допрос, а утром буквально вбрасывали в камеру, окровавленного и изуродованного. Следователь обвинял его в том, что он был чуть ли не главным инженером на строительстве пресловутого Атлантического вала, ходил в немецкой военной форме и избивал палкой нерадиво работающих советских военнопленных. А он твердил, что ничего такого не было, что он всю войну находился в лагере военнопленных, и никакой вины за собой не знает. И так — много раз. Его уговаривала вся камера, доказывая, что все равно десятки ему не миновать и что лучше отбыть ее здоровым, а не искалеченным, но он стоял на своем: я ни в чем не виноват, меня должны отпустить домой.

Однажды его, как всегда, увели на допрос, но вернулся он очень быстро и с сияющими глазами, едва шевеля изуродованными губами, громко заявил: «Ну вот, теперь я поеду домой. Я — москвич, а сейчас из Москвы пришла бумага, что у меня 7 классов образования, и что я перед войной работал помощником киномеханика. Какой же из меня главный инженер?»

Радовался он рано. Через неделю его снова начали таскать на допросы, и все началось сначала. Теперь следователь обвинял его в том, что он в немецкой форме разъезжал по Украине, вербуя украинцев в немецкую армию, и однажды избил палкой украинского мальчика (палка, видимо, была пунктиком у следователя), попросившего у него закурить.

Я уже получил приговор, а он все еще находился в камере, и я его дальнейшей судьбы не знаю.

Кроме вот таких банальных избиений, в тюрьме был карцер (я его описывать не буду, предмет этот всем известен), смирительная рубашка, в которую затягивали так, что расходились суставы, и так называемая «духовка» — обитая железом нагреваемая камера (думаю, что большинство читателей мне не поверят). И все это существовало не для нарушителей тюремного режима, а использовалось исключительно в качестве подсобно-вспомогательных средств для следователей. А на что же мне жаловаться? Меня не затягивали в рубашку, чтобы я потом несколько дней раком ползал по камере, и не поджаривали в «духовке».

Нужно еще добавить, что быстрым и самым нелепым признаниям способствовали утверждения бывалых уголовников, что в лагере все равно лучше.

Следующий допрос начался, как я и ожидал: он снова задал мне свой длинный и идиотский вопрос, а я отвечал: не перебегал, не было сговора, не было шайки, не было главаря. Однако на этот раз перебранка наша на этом не закончилась. Дверь открылась, и вошел майор, которого я до сих пор не видел.

— Ну что, не признается? — обратился он к следователю.

— Не признается.

— Понятно. Крепкий мерзавец попался. Их там, на курсах, так идеологически накачали, что они теперь и под расстрелом отпираться от всего будут.

Он подошел ко мне вплотную.

— А ну, подними голову! Смотри на меня!

И тут он не то, чтобы ударил, а как-то так двинул кулаком в правую скулу, что я свалился со стула, больше от неожиданности, чем от силы удара.

— Заканчивай с ним, хватит возиться! — сказал этот гадючий майор следователю, уходя из кабинета. — А не признается, вызови Петрова и Сидорова (фамилии я называю предположительно, я их не помню).

— Слышал? Пора тебе образумиться. Только хуже себе делаешь.

Допрос на этом закончился. Вернувшись в камеру, я никому ничего не рассказал, но соседи заметили, что со мной что-то не в порядке. Я от всех расспросов отмолчался, ибо знал, чем все это закончится. Вся камера, за исключением всего нескольких человек, твердо держалась мнения, что если то, что тебе нагло навязывают, не пахнет вышкой или каторгой, подписывай, не задумываясь, береги здоровье и зубы. Если бы я рассказал о последнем допросе, на меня бы обрушилась лавина советов: подписывай, не доводи до мордобоя.

Следующий допрос: все то же самое, те же его вопросы, те же мои ответы, его утверждение, что мое «признание» никак не повлияет на мой приговор, мой вопрос, за каким тогда чертом нужно это признание. Наконец он замолкает, встает из-за стола и выходит из кабинета, оставляя дверь открытой. А в эту дверь входят два бугая-сержанта, скорее всего те самые Петров и Сидоров, о которых упоминал майор.

Подходят ко мне.

— Значит, не хочешь говорить правду? — говорит один из них.

— Я говорю правду.

— Это по-твоему, а по-нашему — врешь, сука.

И — первый удар по лицу, а чтобы я не упал, то второй удар — с другой стороны. И бьют — неторопливо и умело, сопровождая удары непрерывным матом. Я пытаюсь закрыть лицо руками, они иногда бьют своими тяжелыми кулаками через руки, иногда отрывают руки от лица. Чувствую кровь во рту, вспоминаю, что многие люди уже потеряли зубы в этих кабинетах. Жду, что сейчас они свалят меня на пол и начнут бить сапогами, в сердце вползает страх, вспоминаю того киномеханика — что с ним сделали и во что его превратили.

Слышу громкое «Хватит!» — это в кабинет возвратился следователь. Оба бугая, отпустив еще по одному удару «на посошок» и выразив свое отношение ко мне дополнительной матершиной, выходят из кабинета.

Я сижу на стуле, низко опустив голову, мне больно и стыдно. И вроде бы не плачу, но слезы и сопли сами текут, а вытереть их мне нечем, и я только размазываю их по лицу.

— И оно тебе нужно? — говорит следователь.

— А вам оно нужно? — заикаясь, кричу я истерическим голосом.

— Значит, нужно, — отвечает он и бросает мне полотенце.

Возвращаюсь в камеру, снова никому ничего не рассказываю, да в этом и нет необходимости, и так все видно. Я сижу, отвернувшись от всех, а возле меня на верхних нарах разворачивается дискуссия на тему: зачем следователю устраивать со мной такую комедию. Дискуссию вели в основном аристократы— верхненарники. Аристократы, потому что спальное место зависело от времени нахождения в камере, следовательно, на верхних нарах находились те, кто дольше всех жил в камере и поэтому больше знал и лучше соображал в делах следствия в тюрьме.