Чтение онлайн

С несказанным удивлением прочитал в книге Евгении Польской «Это мы, Господи, пред Тобою…» о том, что в том огромном лагере, где был и я, «…чувство советской родины овладело уже всеми: воцарился мат, разврат, ужасающее воровство. Началось воспитанное большевизмом поедание друг друга…»

Что-то я, пробыв в этом огромном лагере четверо суток, не видел ничего подобного и не нахожу никакого объяснения таким ее утверждениям. Конечно, и я, в свою очередь, не могу категорически утверждать, что среди нескольких десятков тысяч загнанных за колючую проволоку людей, особенно среди «домановцев», не могло быть каких-либо инцидентов и позорных случаев. Но говорить такие слова обо всем «населении» того нашего лагеря — по меньшей мере, безответственно.

Началось передвижение «прощенного» народа на любимую родину, по обещаниям генерала Голикова, к встречам с женами, отцами, матерями и дорогими людьми; эшелон за эшелоном двинулись на восток.

Дошла очередь и до меня. Нас грузят в эшелон, вагоны — обычные для перевозки солдат: двухэтажные нары, большая железная бочка для воды и, соответственно, дыра в полу для ее удаления после использования; сорок человек на вагон. Решетчатые окна заделаны еще и паутиной из колючей проволоки, для надежности или, скорее, для впечатления.

В отличие от перевозки из Юденбурга, на этот раз в вагоне не было ни женщин, ни детей, ни стариков, все — строевые казаки из 15-го корпуса. Позже мы узнали, что в нашем эшелоне были и женщины, и дети, но они были в отдельных вагонах, и у них не было таких строгостей.

Закачались вагоны, застучали колеса.

Зарядил автоматы конвой.

Это Сталин Иосиф разрешил все вопросы,

Казаков возвращая домой.

Только где же тот дом — он в тюрьме иль в могиле,

Но далеко тот дом от Кубани моей.

Этот дом предназначен для жизни унылой,

Этот дом уготован на гибель людей.

Сколько нас возвратится из этого дома

В настоящий, родимый, родной?

Думы тяжкие мечутся снова и снова,

Мозг усталый наполнен тоской.

Это стихотворение я сочинил на второй день нашего движения и прочел всему вагону. Не Бог весть какая поэзия, но всем понравилось, только через некоторое время ко мне подсел пожилой казак, судя по следам споротых нашивок, урядник или вахмистр, и сказал: «Стишок, конечно, хороший, только ты его больше вслух не читай. Не забывай, куда нас везут. Ты знаешь, что за этот стишок ты можешь лишних лет десять лагеря получить?»

Я ему не поверил. Не может быть, чтобы человека сажали за решетку за несколько сказанных слов, да еще на столько лет. Однако впоследствии я не раз убеждался в том, что старый казак был прав. Чаще всего это относилось к людям, пробывшим всю войну в лагерях военнопленных и не имевших никакого отношения к освободительным антикоммунистическим движениям. Я думаю, что не существовало ни одного военнопленного красноармейца, который во время пребывания в плену ни разу не материл «семиэтажно» и Сталина, и ВКП(б), и всю советскую власть плюс электрификацию. Но кому-то это обстоятельство попадало в «фильтрационное» дело, а кому-то — нет. И появились такие формулировки: «во время пребывания в плену… неодобрительно отзывался… осуждал… тем самым способствуя…», и — десять лет!

Я встречал человека, который также до конца войны был в лагере военнопленных. Он окончил десятилетку и что-то знал из немецкого языка, примерно на моем уровне, то есть свободно разговаривать не мог, но сводки в газете понимал прилично. А какая жизнь в лагере: на работу под конвоем, на работе — под охраной, с работы — под конвоем, в лагере — за проволокой. Ниоткуда никакой информации, а всем ведь интересно, что же творится на белом свете. И его солагерники, зная, что он может хоть что-то понять из газеты, тащили ему любой найденный обрывок газеты, а он рассказывал всем, что там нового. Хотя «Дас Оберкоммандо дер Вермахт» врало не меньше, чем Советское информбюро, все же что-то сообразить было можно. Так, если сегодня в сводке сообщают, что доблестные немецкие войска уничтожили в районе Курска тысячу советских танков и убили сто тысяч красноармейцев, а через месяц в новой сводке говорилось, что еще тысячу танков и сто тысяч красных солдат было уничтожено в районе Харькова, то было ясно, что немцы отступают, а наши громят и гонят их. И все радовались. А ему дали десять лет за «распространение в лагере военнопленных немецкой пропаганды». Так что, даже если бы я не участвовал в боевых действиях в составе казачьих войск, я бы все равно получил свою десятку, так как и я в свое время, будучи военнопленным, занимался тем же самым.

К слову сказать, обстоятельства, послужившие дополнительным резоном для получения мной лагерного срока, вполне можно счесть родственными описанным выше. Но об этом позже.

Неблизким был наш путь на родину: почти вся Европа и половина Азии. И, соответственно, достаточно длительным. Однако путь этот мне почти не запомнился. Видимо, по причине отсутствия запоминающихся событий — все было абсолютно монотонно: тук-тук, тук-тук. На станциях, где нам выдавали хлеб и баланду, мимо вагонов часто пробегала медицинская сестра — значит, эшелон располагал медпунктом.

— Ребята, больные есть? — останавливалась она у каждого вагона. — Ребята, милые, только не болейте, лечить у нас абсолютно нечем, только йод и аспирин.

И рассказывала, что в эшелоне уже немало больных, главным образом среди стариков и детей, и умершие есть, тоже из них же. В нашем вагоне, слава Богу, до самого конца скорбного пути нашего никто не заболел.

Запомнившихся же событий было два. Одно — когда наш эшелон медленно-медленно перебирался по мосту через Дунай в Будапеште, а на другом берегу размещалась большая батарея зенитных орудий с женским обслуживающим персоналом. Девушки махали нам руками и пилотками, крича: «Ждите там нас!» Наверно, видя в окошках молодые лица и считая, что двери вагонов открыты с противоположной стороны, они просто не поняли, кого это везут и куда.

Второе событие — пересадка в румынском городе Фокшаны с эшелона европейской колеи на другой, уже советской. Там мы пробыли двое суток и двинулись дальше.

Я не знаю точного маршрута, по которому двигался наш эшелон: мы много спали, да уже и не очень интересовались, куда же все-таки нас везут. Как-то все сделались равнодушными, так как уже хорошо понимали, что ничего хорошего нам ждать не приходится.

Наконец приехали в г. Белово Кемеровской области, и нам объявили, что это и есть конец пути. Однако через некоторое время двинулись обратно в сторону Кемерова, где и остановились окончательно.

Вот оно, место, предназначенное советской властью для процедуры прощения «прощенных» ею казаков: город Кемерово, шахта «Северная» и лагерь возле шахты.

Лагерь был огромный. Не могу сказать, сколько в нем было размещено людей, но когда привезли нас — примерно две с половиной тысячи человек, в лагере уже теснилось немало народа, а через несколько дней прибыл эшелон с полутора тысячами солдат из 1-й дивизии РОА генерала Буняченко.

Эти солдаты много рассказывали нам о событиях в Праге 5–7 мая 1945 года, когда на призыв восставших в Праге чехов 1-я дивизия вошла в город и частью уничтожив, а частью изгнав немецкие отряды подрывников и охранявших их крупные эсэсовские части, спасли тем самым от разрушения наиболее важные для города промышленные объекты и памятники архитектуры.

Советская «история» приписывает заслугу спасения Праги танковым частям генерала Рыбалко, которые вошли в Прагу только 9 мая — в уже веселый и празднующий освобождение город, где уже вторые сутки не было ни одного немца.

Но такова уж советская «историческая» наука.

В лагере нас разбили на роты, назначили командиров и писарей и разместили в бараках-полуземлянках, большая часть которых была ниже уровня земли, и только небольшие окошки чуть возвышались над землей. В бараках — двухэтажные нары-вагонки с невиданным количеством клопов. Никаких постельных принадлежностей, куртку подстелил, шинелью укрылся и уснул — молодость брала свое.