Чтение онлайн

Население лагеря было пестрым: ходили женщины, с криками бегали мальчишки, расхаживали деды с палочками. Но большинство все-таки из нашего брата — молодых, строевых.

Уже на следующий день после нашего прибытия в лагере появились кадровики или вербовщики, не знаю, как их назвать, и призывали записываться шахтерам, слесарям, электрикам, механикам и прочим пригодным для работы в шахте специалистам.

Я разок повыпендривался, подошел к одному из таких кадровиков и, сдвинув фуражку на левое ухо, спросил: «Минометчиков не надо?» Он чертом на меня посмотрел.

Что это был за лагерь и для каких целей он создавался властью, мы узнавали постепенно, малыми дозами, но я расскажу читателям сразу, для большей ясности. Это был ПФЛ, проверочно-фильтрационный лагерь СМЕРШа № 525 с какой-то дробью, которую я уже не помню. Он предназначался для сортировки всех привезенных из-за границы советских граждан (фактически в нем было немало эмигрантов и граждан других стран) на предмет их виновности перед советской властью и принятия решения о передаче конкретного человека в трибунал, где ему было обеспечено 10 лет лагерей или 15 лет каторги, или о направлении его в ссылку на 6 лет (эти люди работали и получали заработную плату как вольнонаемные, но не имели паспортов и не имели права менять по своему желанию место работы и место проживания).

Кто не работает, тот не ест, поэтому мы должны были работать все время нашей «фильтрации» на шахте, отрабатывая и наше содержание, и содержание многочисленной охраны, посты которой, не говоря уж о самом лагере, стояли на всех выходах из шахты на поверхность.

Шахта «Северная», одна из крупных на Кузбассе, дает в сутки несколько тысяч тонн угля (сколько точно, уже не помню, а ведь знал в свое время). И вот нас ведут на шахту огромной колонной; охрана с обеих сторон чуть ли не сплошной стеной, все с автоматами, направленными на нас. Как они, мерзавцы, все-таки нас боятся! Потом, со временем, охрана стала менее многочисленной и не так устрашающе вооруженной.

В шахтерской раздевалке нам выделяют по два шкафчика: для чистой одежды и для спецовки. Раздеваемся догола, получаем спецовку, нижнее белье, куртку, портянки, резиновые чуни, рабочую каску. Все это уже было в работе, и мы, еще не добывшие ни одного килограмма угля, все уже в угле, как черти. В ламповой получаем лампочки, которые втыкаем в каски, а аккумуляторную батарею — на пояс. Всё — мы готовы к добыче угля (хотя сами шахтеры говорят «добыча» с ударением на первом слоге).

В шахте «Северной» добыча угля ведется на двух горизонтах: первый — 160 метров от поверхности земли, и второй — 260 метров. Нас, то есть группу, в которой нахожусь и я, опускают клетью на первый горизонт, и мы идем с полкилометра, а навстречу нам, заставляя нас прижиматься к стенам, проносится электровоз с шестью-семью вагонетками, нагруженными углем. Это уже добытый уголь, который где-то там будет подниматься на поверхность.

Куда-то приходим, останавливаемся. Мне дают провожатого, пятнадцатилетнего мальчишку по имени Пашка, и мы отправляемся вдвоем — где ползком, где шагом. — по каким-то угольным дырам, лестницам и прочим ходам сообщения. Иногда — просто протискиваемся в тесные отверстия в угле. Я смотрю на все это и думаю, что если бы Данте до написания своего шедевра побывал в шахте, он описал бы ад совсем по-другому.

Дошли, добрались, доползли: мое рабочее место. Стою в длинном тоннеле («штрек» называется), полностью вырубленном в угле: и пол, и потолок, и обе боковые стенки — все из угля.

— Слушай сюда, — начинает инструктаж Пашка, — как заработает конвейер, будешь пропускать уголь из люка. Уголь должен идти все время, только конвейер не завали полностью, а то, если Нюрка не успеет вовремя выключить привод, то он сгорит, а тебе оторвут голову.

Уже и здесь не оставляют в покое мою голову. Дальше Пашка объясняет мне, как действовать лопатой, а также что делать, если в люке (а люк — это дыра в угле, прикрытая двумя перекрещенными досками) уголь «забутится» (я понимаю: застрянет). В этом случае нужно шуровать лопатой или ломом. Если же и это у меня не получится, нужно звать Нюрку.

Мне все вроде бы понятно, только я не вижу здесь конвейера. В моем профанском понимании конвейер — это движущаяся лента, а на ней движется то, что нужно и куда нужно. Здесь же я вижу какие-то железяки корытообразной формы («рештаки» называются), подвешенные на стальных прутьях к поперечинам рам крепления.

— Ну, пока, — прощается со мной Пашка, — я сейчас скажу Нюрке, чтобы включалась. А ты тут не трусь, все обойдется.

И все свои речи Пашка уснащает таким изощреннейшим матом, что даже я, считавший себя не последним по этой части, прямо-таки поражен: неужели здесь все вот так общаются друг с другом?

Я остался один и чувствовал себя не очень комфортно: раздавались разные нехорошие звуки — там «тресь», тут «тресь», вдруг из кровли выпал солидный кусок угля, едва не стукнув меня по каске. Может, это уже признаки того, что сейчас все рухнет, и буду я погребен под многими метрами камня и угля?

Долго размышлять мне не пришлось — загрохотали рештаки, и я теперь понял, что это действительно конвейер, только конвейер дергающийся, и это дерганье перемещает уголь в нужном направлении.

Я берусь за лопату, и все у меня получается, а небольшие затруднения я успешно преодолеваю, стараюсь в первую очередь не перегружать конвейер, ибо пашкины угрозы насчет моей головы я запомнил. Так продолжается минут сорок, а потом уголь в люке так «забутился», что все мои попытки разгрести его — сначала лопатой, а потом и ломом — результата не дали.

Нужно звать Нюрку, но как ее звать при таком грохоте, а отойти от люка я не хочу — опасаюсь внезапного движения угля и завала конвейера, опять же из-за головы.

Потом догадываюсь: ведь уголь движется по конвейеру как раз мимо привода, где должна находиться Нюрка, и она увидит, что конвейер пуст и, следовательно, поймет, что у меня что-то не в порядке. Да и грохот конвейера изменился: он стал громче и как-то звонче, и Нюрка должна на это обратить внимание.

Действительно, через несколько минут конвейер останавливается, ко мне издалека приближается свет лампочки на каске, а подойдя ко мне вплотную, этот свет превращается в молоденькую, не более семнадцати лет, девчушку.

— Новенький? — спрашивает меня Нюрка, увидев, как я беспомощно тыкаю лопатой в отверстие люка.

— Новенький. Новей некуда. Сегодня первый день.

— А ты… это… откуда? — говорит она, кладя руку на держак лопаты.

— Оттуда, оттуда.

— Нам сказали, чтобы мы с вами не разговаривали.

— А как же нам с тобой не разговаривать, если мы с тобой за одну лопату держимся.

— О лопате можно, наверно… А правда, что вас привезли с женами и детьми?

— Неправда, Нюра, неправда. А правда — то, что у нас в лагере действительно есть и женщины, и дети, только их мужей и отцов здесь нет, их разделили еще там, далеко. Да и посмотри на меня, похож я на женатика, если мне только исполнилось двадцать?

— А что, у вас все там молодые?

— Не все, но большинство. И, скорее всего, все они будут работать здесь, на шахте, так что многих увидишь.

К этому времени она уже несколькими ловкими ударами лопаты двинула поток угля, и я его уже только сдерживал, пока не работает конвейер.

— Я сейчас пойду включу привод, а потом вернусь сюда, буду тебе помогать, — сказала Нюра и ушла.

Так и сделали. Мы с Нюрой часа два вместе «качали» (так это здесь называется) уголь. Она ловко орудовала лопатой, а в конце и я уже не уступал ей в ловкости и умелости, уже становился настоящим шахтером.