Чтение онлайн

Так началась моя постоянная и регулярная работа на шахте, работа настолько тяжелая, что первое время я к концу смены так выматывался, что, будь моя воля, я бы никогда не выходил из шахты, а отлеживался где-нибудь в теплом тупике штрека. Но моей воли не было, и нужно было идти к клети, подниматься на поверхность, мыться в душевой, одеваться, строиться в колонну и под крики конвоя на усталых и плохо держащих строй «фильтрантов» двигаться в лагерь, где я, опять же в первое время, не мог самостоятельно взобраться на свои верхние нары. И так было со многими.

Однако постепенно все мы, и я в том числе, втягивались в работу, осваивали приемы исполнения отдельных операций, а мы, забойщики, овладевали нелегким искусством управлять топором. И становилось хоть чуть полегче.

Также постепенно стабилизировался и состав нашей бригады, хотя сначала многих из нас часто перебрасывали из смены в смену. Меня эта чаша миновала. В первые дни работы вместе с нами загоняли в шахту и наших женщин, хотя работы для них под землей в достаточной мере не находилось, и они большей частью сидели возле привода конвейера, обсуждая свое невеселое житье-бытье. Среди них была одна полковница, лет тридцати пяти, очень следившая за своей внешностью и сохранявшая даже в шахте очень привлекательный вид. Она была неравнодушна к Николе (а может, просто в шутку это было) и очень часто делала нам замечания по поводу быстрого освоения нами шахтерской лексики. Мы, правда, старались при своих женщинах не ругаться, но в шахте не особенно светло, и мы частенько попадали впросак.

— Ну, Коля, — этаким мелодичным голосом произносила она, — ну, как вам не стыдно?

И мы краснели, хотя на наших лицах, а лица забойщиков были наиболее черными по причине бурения ими скважин в угле, это заметить было трудно, и всячески извинялись перед женщинами.

Дней через пять-шесть начальство, видимо, осознало бесполезность применения неквалифицированного женского труда на подземных работах, и женщины в нашей бригаде больше не появлялись.

В конце концов наша бригада сформировалась в таком составе: человек двадцать нас, фильтрантов, в том числе мой старый приятель по Хорватии Митя Журавлев, и трое вольных — горный мастер Петрович, о котором я уже упоминал, и две молодых девушки — мотористка Катя и пышнотелая, круглолицая и смешливая Шурочка — взрывница. Взрывником она была неважным, в опасные места забираться отказывалась, и мы делали все нужное сами. Очевидно, настоящих взрывников на шахте не хватало, а допускать контакт со взрывчатыми материалами и детонаторами людей из нашего контингента начальство категорически запрещало, опасаясь, что мы вредительски взорвем шахту. Хотя этого добра по штрекам валялось сколько угодно, и взорвать при желании хоть всю шахту, хоть отдельные ее части можно было легко и просто.

Начались допросы. Для этого в нескольких местах внутри лагеря были специально построены небольшие аккуратные домики, где следователи СМЕРШа, в большинстве молодые лейтенанты, и производили эту самую фильтрацию, определяя людей, подлежащих суду военного трибунала. Первым признаком начавшейся кампании допросов было появление в нашей лагерно-трудящейся массе физиономий с синяками и ссадинами, никак не похожими на производственные травмы, так как в шахте чаще ломали руки и ноги, чем лица. Хотя сами пострадавшие никакого желания откровенничать не проявляли. Сильно пострадавших или искалеченных не попадалось, и это объяснялось не добродушием следователей, а, как нам стало известно, нажимом со стороны партийного начальства лагеря и руководителей шахты, нуждавшихся в здоровой рабочей силе, которая уже становилась более или менее квалифицированной.

Вторым признаком этого неблагородного процесса было постепенное исчезновение время от времени из лагеря отдельных людей. Мы уже знали, что сие означает: следователи СМЕРШа принимали решение о передаче подследственных в трибунал, и их переводили в Кемерово, в тюрьму. До нас уже доходила информация о дальнейшей судьбе увезенных людей: производилось новое следствие силами военного трибунала и пятиминутный суд, назначавший 10 лет лагеря или 15 лет каторги. Каторгу давали тем, в действиях которых следствие доказывало особо тяжкие преступления против советской власти. Чаще всего это было участие в антипартизанских акциях на Украине и в Белоруссии. Впрочем, советское понятие о «доказательствах» нам было уже хорошо известно.

Как это ни покажется удивительным и даже смешным, первыми жертвами чекистской ярости стали евреи. Да, да, именно евреи. Оказалось, что даже в казачьем корпусе обнаружилось несколько евреев, которые, очутившись в советском лагере, поспешили заявить о себе, ожидая, что к ним будет проявлено некоторое милосердие как к жертвам и мученикам. И они первыми загремели под трибунал, подчиняясь известной советской логике: если вы, евреи, столько времени были во власти немцев и остались живы, значит, вы, евреи, оказывали немцам какие-то невероятно важные услуги, даже, возможно, служили в гестапо. И по всему этому заслуживаете самого сурового наказания.

Дошла до нас некоторая информация о казачьих офицерах. Все они, или же большая их часть, находились в ПФЛ, расположенном в г. Прокопьевске, недалеко от Кемерова. Вскоре мы услышали, что именно в Прокопьевске был убит «при попытке к бегству» наш последний эскадронный командир сотник Сапрыкин. Как это было на самом деле, никому известно не было. А всяких придуманных объяснений гибели заключенных у чекистов было достаточно.

В нашем лагере с его многочисленным населением никаких чрезвычайных происшествий не было.

Жизнь в лагере протекала невесело и монотонно. Много времени уходило на работу и связанные с ней и порождаемые нашим запроволочным положением процедуры: построение огромной людской колонны в лагере, вывод за лагерь, пересчитывание (часто нужные числа получались не сразу), распределение по раздевалкам, переодевание, спуск в шахту, путь к своему участку под землей (например, дорога к нашему участку занимала полчаса, а он был не самый дальний), и после работы все это снова в обратном порядке. Можно представить, сколько на все это требовалось времени.

И это еще только в том случае, если бригада выполнила сменное задание по добыче угля, что выявлялось только после заполнения мастером наряда и обсчета его нормировщиком. Только после этого и при благоприятном результате бригаде давался пропуск в душевую. Если же результат обсчета свидетельствовал о невыполнении задания, то, по чьему-то «людоедскому» приказу, бригада возвращалась назад в шахту на свой участок и была обязана довыполнить задание. Пришлось испытать этот подлый приказ и нам: нас загнали в шахту, мы пришли на свой участок, но работать нам было негде — везде работала сменившая нас бригада. С большим трудом мы нашли один штрек, где можно было его продолжить на метр, и в ней работало два забойщика, поработали еще два часа, а остальная бригада, почти двадцать человек, сидела-лежала, ожидая их.

Уразумев все это и уже зная, что наш Петрович со своим огромным подземным опытом работы крайне слаб в любых подсчетах, я взялся помогать ему. И через пару смен уже сам писал весь наряд, а Петрович только сидел рядом и подсказывал при необходимости отдельные горняцкие термины.

Считать я умел здорово, нашу бригаду уже не гоняли назад в шахту, а через некоторое время наша бригада вошла в такой авторитет, что уже получала пропуск в душевую еще до заполнения наряда, в уверенности, что нужная цифра точно будет. Правда, однажды я увидел несколько своих нарядов уже после прохождения через утверждение и обработки в бухгалтерии — они здорово были исчерканы красными чернилами. Так что первые уроки «туфты» я усвоил еще в шахте.

А другие бригады, поднявшись из шахты, укладывались под теплые трубы отопления и засыпали на полчасика, пока в разнарядочной решалась их судьба.

Как мы питались? Конечно, шахтеры, работающие на подземных работах, не голодали. Сейчас я, по прошествии стольких лет, могу ошибиться в каких-то цифрах, но, по-моему, система была такая: основная хлебная пайка была 800 граммов, что было явно недостаточно для такого тяжелого труда, но дополнительно к основной пайке существовал целый набор так называемых «дополнительных талонов». Хлебный талон — 100 г; горячий талон — полстакана или, выражаясь по-современному, сто миллилитров пшенной каши; холодный талон — 10 г свиного сала. Был еще, кажется, сахарный талон, но в этом я сейчас уже не уверен. Я не помню шкалу начисления талонов, но она не была слишком строгой, и все члены нашей бригады получали в основном хлеба по 1100–1200 граммов в соответствии с количеством прочих талонов.