Трактат о Явлениях Ангелов, Демонов и Духов
Шрифт:
Таков и был ареал зарождения вампирской эпидемии: на отбитых у Османской империи землях просвещенная Европа непосредственно столкнулась с упирами, стригоями, мороями и вампирами. Причем — столкнулась в лице своей бюрократии и науки: именно участие австрийских чиновников и военных медиков в расследованиях случаев «нулевых пациентов»: Петра Плогойовица (Петара Благоевича) в 1725 г. и Арнонда Паоле [425] в конце 1731-начале 1732 гг., придало весомость экзотическим и пугающим известиям о вампирах [426] . Повышенное бюрократическое внимание к поверьям и суевериям темных крестьян диктовалось вполне рациональными соображениями: захваченные местности в Сербии служили буферной зоной в рамках подчиненной венскому Гофркригсрату институции военной границы (Militargrenze) между Османской и Габсбургской империями. Последнюю они защищали не только от военных атак, но и от эпидемий различных болезней, терзавших время от времени турецкие земли, в том числе чумы — так что австрийским военным хирургам приходилось тщательно расследовать случаи необъяснимых смертей [427] .
425
В более поздних источниках встречаются такие варианты этого имени, как Арнод Паоле, Арнольд Пауль, Арнонт Паоле, Амонт Паоле и т. д. По одной из теорий, речь идет об испорченном «арнаут Павел» — «албанец» или «наемный солдат» Павел.
426
Случаи Плогойовица и Паоле подробно рассмотрены в вампирологической и популярной литературе и не нуждаются в описании. В приложении читатель найдет впервые переведенные на русский язык следственные документы, связанные с этими случаями. В связи с ними можно более четко указать ареал зарождения вампирской эпидемии: это восточная часть современной Сербии.
427
Petersen Niels K. Visum et repertum . К сожалению, нам не удалось ознакомиться с диссертацией: Grothe Stefan. Der Einfluh der Seuchen auf die Entstehung des Vampirmythos im Spiegel der Leipziger Vampirdebatte 1725–1734 («Влияние эпидемий на развитие вампирического мифа в лейпцигских дебатах о вампирах, 1725–1734», 2001).
Вампир. Литография Р. де Морена из книги П. Феваля «Les tribunaux secrets» (1864)
Выше мы назвали «нулевыми пациентами» вампирской эпидемии Плогойовица и Паоле, однако многие считают первым «официальным» и названным по имени европейским вампиром Юре или Джуре Грандо, истрийского крестьянина из деревни Кринга, умершего в 1656 г. О посмертных похождениях Грандо подробно рассказывает Янез Вайкард Вальвазор (Иоганн Вейхард фон Вальвазор, 1641–1693) в своем монументальном историческом труде «Слава герцогства Крайна» (Нюрнберг, 1689). Согласно его рассказу, Грандо долго не давал покоя жителям деревни, бродил по ночам, приставал к женщинам и насиловал собственную вдову. Наконец, решено было покончить с вампиром. Священник Михо Радетич и несколько жителей, вооружившись распятием, светильниками и колом из боярышника, отправились на кладбище и раскопали могилу Грандо. В ней обнаружился прекрасно сохранившийся, улыбающийся труп. Попытались было пронзить труп колом, но кол отскочил от тела. Тогда священник поднес к лицу мертвеца распятие и вскричал: «Гляди! ты, стригон! Вот Иисус Христос! Он спас нас от адских мук и умер за нас. И ты, стригон, не будешь знать покоя!» При этих словах из глаз вампира покатились слезы. Затем один из крестьян, Миколо Ньена, опасливо попробовал дотянуться до тела мотыгой и отрубить голову вампира; все было напрасно. Только смелый крестьянин Стипан Миласич нашел в себе силы подобраться поближе и отделить голову стригона от тела. Могилу вновь закопали, и после этой операции в деревне воцарился мир [428] .
428
Valvasor Johann Weikhard. Die Ehre deb Herzogthums Crain. Nurnberg, 1689. Т. XI. С. 317319. Вальвазор замечает, что таким образом жители Истрии и окрестностей обычно расправлялись с беспокойными мертвецами и что «не так давно» труп некоего венецианца также был пронзен колом.
В истории с Грандо, тем не менее, термин «вампир» не употребляется (впервые он был применен к Плогойовицу), да и история эта была не так известна, хоть ее и популяризировал Францисций. Поэтому невольными виновниками вампирской эпидемии действительно приходится считать Плогойовица и особенно Паоле — как наиболее документированный случай. «Вспышка в Медвегие и вызванные ею оживленные научные дебаты стали «часом Вампира», то есть в точности тем моментом, когда вера в вампиров проникла в западноевропейское сознание» — справедливо замечает Сюзанна Корд [429] . Если исходить из этих соображений, лавровый венок или терновый венец вампирского первенства, пожалуй, следует присудить «арнауту» Паоле.
429
Kord Susannah. Murderesses in German Writing, 1720–1860: Heroines of Horror. New York, 2009. С. 46. Кройтер также считает случай Паоле «началом вампирской дискуссии века Просвещения» (Kreuter, The Role, c. 232).
Известия, сведения и мнения о вампирах распространялись подобно лесному пожару. Корд насчитывает по меньшей мере 15 книг, трактатов и памфлетов о вампирах, появившихся в 1732 году и еще 25, вышедших на протяжении следующих тридцати лет. Сербские вампиры стали одной из главных тем светских разговоров; даже дамы, неодобрительно писал Ранфт, принялись «рассуждать» о вампирах [430] . «С 1790 по 1735 год только и говорили о вампирах; их подстерегали, из сердца вырывали и сжигали. Но они напоминали мучеников древности — чем большее число их жгли, тем больше их становилось» — писал Вольтер в цитировавшейся выше заметке «Вампир».
430
Ibid., c. 46.
Значительную, если не критическую роль в распространении вампирской эпидемии сыграли рассказы лиц, так или иначе связанных с участниками первых расследований, газеты и журналы, а также летучие и популярные издания. Как указывает Димич, в 1725 году, известия о вампирах широко освещались в модных периодических изданиях, как-то Wiener Diarium, Vossische Zeitung, Leipziger Zeitungen, Brefilauische Sammlungen, и публиковались в виде листовок (так называемых «Fliegende Blatter», летучих изданий). В 1732-м, в год великой вампирической паники, статьи о вампирах дважды появлялись в Le Glaneur Historique, неоднократно в Mercure de France, а также в Mercure Historique et Politique, The London Journal,
The Gentleman's Magazine и The Craftsman. <…> Цитаты и конспективные изложения проникали в стандартные энциклопедии, к примеру Zedlers Universal Lexikon (Т. XLVI, 1745) и популярные труды, посвященные иным вопросам, например Lettres juives («Иудейские письма») маркиза Буайе д’Аржана (письмо 137, начиная с издания 1738 года, а также в английском и немецком переводах) иThe Harleian Miscellany: A Collection of Scarce, Curious and Entertaining Pamphlets and Tracts… (Т. IV, 1745, разд. i-ii, с. 348-59 с частыми переизданиями) [431] .
431
Dimic, Vampiromania, с. 3–4. В письмах 1741 г. к польскому епископу и библиофилу Юзефу Анджею Залусскому Кальме упоминал вампирологические публикации Le Glaneur Historique (где в 1732 г. был напечатан доклад камерал-провизора Фромбальда о случае Плогойовица), которые «используются в трактате, к каковому я возвращаюсь каждый день» (Banderier, (Ir) rationalite, с. 39).
Чем объяснить внезапное обаяние вампиров, сладкий ужас, с каким век разума и просвещения вглядывался в их ужасные черты? Чем объяснить само их внезапное появление? Этими вопросами задался Вильнёв, редакктор современного издания трактата Кальме. Среди прочего, он упоминал «вызываемую зрительными и тактильными галлюцинациями спектропатию» или болезненную одержимость призраками, якобы исконно присущую северным народам, которая «внезапно превратилась в эпидемию и достигла своего пика между 1730 и 1735 годами. Тоска, ипохондрия и кошмары создавали атмосферу коллективного ужаса». По мнению Вильнёва, появление и распространение вампиризма в XVIII столетии объясняется преждевременными похоронами в результате каталептических явлений или эпидемий высокозаразных заболеваний; фольклорными верованиями и суевериями относительно злобности мертвых; местью отлученных от церкви; самоубийствами, в которых крестьяне винили себя; «чудесным» сохранением тел, захороненных в недоступных для воздуха местах или в богатой мышьяком почве; шизофренией, жертвы которой страшились заключения, испытывали периоды голода и обращали вспять цикл дня и ночи; и порфирией, наследственным заболеванием крови, которое часто встречается в Трансильвании и представляет собой нарушение метаболизма гема, главной составляющей гемоглобина, что приводит к кожным аномалиям, гипертрихозу, деформации зубов и жажде поглощения крови» [432] .
432
Villeneuve Roland. Presentation // Calmet, Dom Augustin. Dissertation sur les Vampires. Gre-TOble, 1998. C. 17, 26–27.
Помимо сомнительных отсылок к внезапной эпидемии спектропатии и порфирии, многие объяснения Вильнёва фактически повторяют мнения просвещенных вампирологов XVIII в. Если перед учеными вампиры предстали в качестве невероятной научной загадки, общество в целом они заставили еще раз задуматься над фундаментальными вопросами бытия, жизни и смерти. Семена вампирского дискурса взошли на предрасположенной к тому почве. «И в искусстве, и в литературе, и в медицине XVII–XVIII веков царила неуверенность и двусмысленность в отношении жизни, смерти и их пределов. Постоянно присутствующей стала сама тема живого трупа, мертвеца, который на самом деле жив» — пишет Филипп Арьес. «Впоследствии эта тема захватила и повседневную жизнь. <…> Умами овладела «всеобщая паника» — страх быть похороненным заживо, очнуться от долгого сна на дне могилы». С другой стороны, продолжает Арьес, в указанную эпоху «что-то изменяется в многоговековой близости человека и смерти. Начинаются извращенные игры со смертью, вплоть до эротического соития с ней. Устанавливается связь между смертью и сексом, как раз поэтому она завораживает, завладевает человеком» [433] . Несложно проследить, как эта настроенность трансформировалась в характерные черты более чем двухвековых (начиная с эпохи романтизма и заканчивая современностью) культурных воплощений вампирского мифа.
433
Арьес Филипп. Человек перед лицом смерти. М., 1992. С. 332, 340. О тафофобии XVII–XVIII столетий см. с. 332–340. В завороженность смертью и физическим посмертным существованием в лице вампиров внесла свой вклад распространившаяся в век Просвещения практика анатомирования (на которую указывает автор). Нужно упомянуть и довольно широкое использование частей тел умерших и мумий для изготовления лекарствсм. Sugg Richard. Mummies, Cannibals and Vampires: The History of Corpse Medicine from the Renaissance to the Victorians. New York, 2011 (гл. VIII). В 1747 г., замечает Сугг, «свежая и теплая» человеческая кровь прописывалась в Англии как средство от эпилепсии; имеется также очевидная связь между распространением вампирского мифа и частой практикой кровопусканий.
Любопытную теорию выдвинул в своей давно ставшей классической, но продолжающей вызывать споры работе «Закат ведьм и восход вампиров» Габор Кланицай, который утверждает, что в Западной Европе XVII–XVIII веков вампиры заменили и вытеснили ведьм, а борьба с верованиями в вампиров и посмертным линчеванием лиц, подозреваемых в вампиризме, способствовала искоренению ведовских процессов:
Вера в вампиров предполагала куда более захватывающие фантазии, чем традиционные обвинения в ведовстве: конкретные доказательства обеспечивал не «театр Дьявола», но находки трупов, демонстрировавших необычайные признаки жизни. В то же время, поглощение крови, эта псевдо-медицинская концепция, объясняла магическую агрессию в более соответствующих ментальности восемнадцатого столетия терминах, чем невидимая и необъяснимая способность ведьм наводить порчу. Другая возможная параллель между одержимостью и случаями вампиризма заключается в том, что обе системы представляли собой более духовную концепцию действия враждебной магии. <…> Наконец, верования в вампиров были обращены на мертвых, выходивших из могил; распространение зла все чаще объяснялось чистейшим заражением, и это, естественно, снимало вину с живых жертв нападений вампиров или людей, связанных с вампирами. Вампирские скандалы предложили также общую парадигму преодоления никак не желавшей исчезать веры в зловредную магию. <…>
Эта парадигма подразумевала идею превращения невежественных и суеверных дикарей Восточной Европы (считавшихся далеко не «благородными») в цивилизованных людей. Интеллектуалы эпохи считали, что эта миссия Просвещения, этот цивилизационный процесс может быть осуществлен только «сверху» в социальном смысле и с «Запада» — в географическом [434] .
434
Klaniczay Gabor. The Decline of Witches and the Rise of Vampires // The Witchcraft Reader. С. 397. В целом можно заметить, что в народном сознании и позднее в популярной культуре вампирам и ревенантам нередко придавались черты различных преследуемых меньшинств, либо же эти меньшинства уподоблялись и связывались с вампирами.
Но словно и этого мало, вампиры были связаны с центральными для христианства концепциями воскресения из мертвых и святости. Точно задавшись целью извратить христианские представления о нетленности ряда святых, тела вампиров отвергали разложение, их могилы источали свет — словом, вся атрибутика святых была воплощена ими в извращенном и богохульственном виде [435] . В связи с этим Мари-Элен Юэ считает вампиризм «не просто эпидемией, а лже-религией», дьявольской пародией на церковь и самого Христа. Вампир восстает из мертвых, обзаводится учениками, которые в свою очередь завоевывают новых последователей, а использование его крови как защитного средства, в том числе поедание хлеба, замешанного на вампирской крови, инвертирует таинство евхаристии. Вампир «становится извращением тела Христова, неожиданным Мессией мучительной посмертной жизни, который несет своим ученикам и смерть, и воскресение из мертвых» — пишет Юэ [436] .
435
Ibid., c. 395–396.
436
Huet Marie-Helene. Deadly Fears: Dom Augustin Calmet’s Vampires and the Rule Over Death // Eighteenth-Century Life. 1997. Vol. 21, No. 2. C. 227–228. Идея «вампирического христианства» имеет последователей в современной «вампирской» субкультуре.
Подобные параллели, несмотря на всю их рискованность, были очевидны для религиозного ученого-экзегета, каким был Кальме. Вампир являл собой теологический вызов — и Дом Кальме вызов принял. «Если возвращение вампиров имеет место в действительности, должно доказать его и отстоять; если же оно иллюзорно, в интересах религии необходимо разоблачить заблуждения тех, кто верит в его истинность и искоренить ошибку, которая может привести к опасным последствиям» — заявил он в предисловии ко второй части трактата, посвященной вампирам.