Чтение онлайн

За время их беседы буря разбушевалась еще сильнее, и теперь, когда дорога поворачивала, экипаж двигался прямо против ветра и почти стоял на месте. Он раскачивался на высоких колесах, и внезапный ливень застучал в окна, как пригоршня гальки. Укрыться было негде; пустошь по обе стороны лежала обнаженная и беззащитная, и тучи мчались над землей, разрываясь на части, наткнувшись на скалистые вершины. Ветер имел соленый, влажный привкус, принесенный с моря, за пятнадцать миль отсюда.

Фрэнсис Дейви наклонился вперед на своем сиденье.

— Мы приближаемся к перекрестку Пяти Дорог и к повороту на Олтернан, — сказал он. — Возница направляется в Бодмин и довезет вас до трактира «Ямайка». Я покину вас у Пяти Дорог и пешком спущусь в деревню. Я единственный человек, которого вы почтили своим доверием, или я разделяю его с братом трактирщика?

И снова Мэри не могла определить, была в его голосе ирония или насмешка.

— Джем Мерлин знает, — нехотя ответила она. — Мы говорили об этом сегодня утром. Но он почти ничего не сказал, и я знаю, что он не в ладах с моим дядей. Впрочем, теперь это неважно: Джема отправили в тюрьму за другое преступление.

— Предположим, он мог бы спасти свою шкуру, предав брата; что тогда, Мэри Йеллан? Тут есть над чем подумать.

Мэри разволновалась. Это была новая возможность, и она было ухватилась за нее как за соломинку. Но викарий из Олтернана, наверное, прочитал ее мысли, ибо, взглядом ища у него подтверждения своим надеждам, девушка увидела, что он улыбается; тонкая линия его губ на миг утратила выражение пассивности, как будто лицо его было маской, и маска дала трещину. Она отвела взгляд; ей стало неловко, как будто она нечаянно увидела нечто запретное.

— Это было бы облегчением для вас и для него, несомненно, — продолжал викарий, — если только Джем сам не замешан. Но всегда остается сомнение, не правда ли? И ни вы, ни я не знаем ответа на этот вопрос. Виновный обычно не надевает петлю сам себе на шею.

Мэри беспомощно взмахнула руками, и священник, должно быть, увидел отчаяние на ее лице, ибо его голос, доселе строгий, снова стал ласковым, и он положил руку ей на колено.

— «Угас наш день, и сумрак нас зовет», [1] — мягко сказал он. — Если бы нам было дозволено брать тексты из Шекспира, странные проповеди прозвучали бы завтра в Корнуолле, Мэри Йеллан. Впрочем, ваш дядя и его товарищи не входят в число моих прихожан, а если бы и являлись таковыми, они бы меня не поняли. Вы качаете головой, поскольку я говорю загадками. «Этот человек не умеет утешать, — думаете вы. — Что за странный уродец с белыми волосами и бесцветными глазами». Не отворачивайтесь; я знаю, о чем вы думаете. Я скажу вам одну вещь в утешение, а вы уж дальше поступайте, как знаете. Через неделю наступит Новый год. Фальшивые огни мерцали в последний раз, и больше не будет крушений; свечи задуют.

— Я вас не понимаю, — удивилась Мэри. — Откуда вы это знаете, и при чем тут Новый год?

Викарий убрал руку и принялся застегивать пальто, готовясь к выходу. Он поднял оконную раму и крикнул кучеру, чтобы тот придержал лошадь, и холодный воздух ворвался в экипаж вместе с жалом ледяного дождя.

— Я возвращаюсь со встречи в Лонстоне, — пояснил священник, — которая была всего лишь одной из многих других похожих встреч за последние несколько лет. И присутствующих известили наконец, что правительство Её Величества готово в наступающем году сделать определенные шаги для патрулирования берегов Великобритании. На скалах вместо фальшивых маяков появятся сторожа, а по тропам, в настоящее время известным только авантюристам, вроде вашего дяди, пройдут слуги закона. Через всю Англию протянется цепь, Мэри, которую будет очень трудно порвать. Теперь вы понимаете? — Викарий открыл дверь экипажа и шагнул на дорогу. Он обнажил голову под дождем, и она увидела пышные белые волосы, ореолом обрамляющие его лицо. Фрэнсис Дейви снова улыбнулся ей и поклонился, и еще раз взял ее руку и на минуту задержал в своей. — Ваши беды закончились, — сказал он. — Колеса повозок будут ржаветь, а в запертой комнате в конце коридора теперь можно устроить гостиную. Ваша тетя снова будет спать спокойно, а ваш дядя или умрет от пьянства и принесет всем вам избавление, или станет веслианцем и начнет проповедовать путникам на большой дороге. Ну, а вы уедете обратно на юг и найдете себе возлюбленного. Спите сегодня спокойно. Завтра Рождество, и колокола в Олтернане возвестят мир и благоволение. Я буду думать о вас. — Он помахал рукой кучеру, и экипаж продолжил путь уже без него.

Мэри высунулась в окно и окликнула викария, но он свернул направо по одной из Пяти Дорог и уже пропал из виду.

Экипаж грохотал по Бодминской дороге. До того, как на горизонте появятся высокие трубы трактира «Ямайка», оставалось еще целых три мили, и эти мили оказались самыми бурными и самыми рискованными за весь путь, а он был неблизкий: расстояние между двумя городами составляло двадцать одну милю.

Теперь Мэри жалела, что не пошла с Фрэнсисом Дейви. В Олтернане она бы не слышала ветра, и дождь в укромной долине шел бы бесшумно. Завтра она преклонила бы колени в церкви и молилась бы в первый раз с тех пор, как покинула Хелфорд. Если то, что он сказал, — правда, значит, все-таки есть причина радоваться, и есть некоторый смысл принести Господу благодарность. Время того, кто грабил разбитые суда, истекло; он будет уничтожен новым законом, он и ему подобные; их сотрут и счистят с лица земли, как пиратов двадцать-тридцать лет назад; и даже памяти о них не останется, ни единого воспоминания, способного отравить души тех, кто придет потом. Родится новое поколение, которое никогда не услышит о них. Корабли будут приходить в Англию без опаски; с приливом не наступит страшная жатва. Бухты, в которых когда-то раздавались хруст гальки под ногами и шепот контрабандистов, снова затихнут, и крик, который нарушит эту тишину, будет криком чайки. Под безмятежной гладью моря, на дне океана, лежат безымянные черепа, зеленые монеты, когда-то бывшие золотыми, и старые остовы кораблей; они будут забыты навсегда. Ужас, который несчастные испытали, умер вместе с ними. Занимается заря нового века, когда мужчины и женщины станут путешествовать без страха, и земля будет принадлежать им. Здесь, на этой пустоши, фермеры будут возделывать свои наделы и сушить на солнце куски торфа, как и сейчас, но только тень, которая нависала над ними, исчезнет. Быть может, здесь снова вырастет трава, и вереск расцветет на месте, где стоял трактир «Ямайка».

Девушка сидела в углу экипажа, погруженная в видение нового мира; и сквозь открытое окно ветер донес до нее звуки: сквозь молчание ночи она услышала выстрел, отдаленный возглас и крик. Из темноты доносились мужские голоса и топот ног по дороге. Мэри высунулась в окно; дождь заливал ей лицо, и она услышала, как кучер экипажа в ужасе закричал, а лошадь испугалась и заартачилась. Дорога круто шла вверх из долины, сворачивая к вершине холма, и там, в отдалении, тонкие трубы трактира «Ямайка» венчали горизонт, как виселица. По дороге к ним приближалась группа людей; тот, кто был впереди, прыгал как заяц и на бегу размахивал перед собой фонарем. Прозвучал еще один выстрел, кучер осел на козлах и упал. Лошадь снова заартачилась и, как слепая, направилась в канаву. Кто-то выкрикнул страшное ругательство; кто-то дико захохотал; кругом стояли свист и крик.

В окно кареты просунулось лицо — увенчанное спутанными волосами, челка спадала на багровые, налитые кровью глаза. Губы раздвинулись, обнажая белые зубы, а затем к окну поднесли фонарь, так, чтобы свет падал внутрь экипажа. Одна рука держала фонарь, другая сжимала дымящийся ствол пистолета; это были длинные руки с тонкими кистями и узкими заостренными пальцами, полные красоты и грации, хотя под закругленными ногтями была грязь.

Джосс Мерлин улыбнулся бешеной, исступленной улыбкой человека одержимого, обезумевшего и перевозбужденного отравой. Он направил пистолет на Мэри, наклонившись внутрь экипажа, так что дуло коснулось ее горла.

Затем он рассмеялся, бросил пистолет через плечо и, рывком открыв дверь, схватил племянницу за руки и вытащил из кареты на дорогу, держа фонарь над головой так, чтобы все могли ее видеть. Их стояло на дороге человек десять-пятнадцать, оборванных и неопрятных, половина — пьяные, как и их вожак, дикие глаза сверкали на заросших косматой щетиной лицах. У одного или двоих в руках были пистолеты, другие были вооружены битыми бутылками, ножами и камнями. Гарри-разносчик стоял у головы лошади, лицом вниз в канаве лежал кучер: рука неловко подвернута под туловище, тело обмякшее и неподвижное.

Джосс Мерлин прижал Мэри к себе и повернул ее лицо к свету, и когда разбойники увидели, кто это, вся компания взвыла от хохота, а разносчик сунул два пальца в рот и свистнул.

Трактирщик нагнулся к Мэри и с пьяной важностью поклонился; он схватил рукой ее распущенные волосы и скрутил жгутом, обнюхивая их, как собака.

— Так значит, это ты? — сказал он. — Значит, ты решила вернуться, как скулящая сучка, с поджатым хвостом?

Мэри ничего не ответила. Она переводила взгляд с одного на другого бандита, и они тоже смотрели на девушку, глумясь, хмыкая и гогоча, указывая на ее мокрую одежду, тыча пальцами в ее корсаж и юбку.

— Ты что, язык проглотила? — крикнул дядя и ударил ее по лицу тыльной стороной руки. Мэри вскрикнула и подняла локоть, чтобы защититься, но трактирщик оттолкнул его и, схватив племянницу за запястье, заломил ей руку за спину. Она закричала от боли, и он опять расхохотался. — Ты подчинишься, даже если мне для этого придется тебя убить. Ты думаешь, тебе удастся противиться мне, с твоим-то обезьяньим личиком и чертовым бесстыдством? Интересно бы узнать, что ты здесь делаешь, в полночь на большой дороге, в наемной карете, полуголая, с распущенными волосами? Да ты самая обыкновенная шлюха. — Дядя дернул ее за запястья, и Мэри упала.