Чтение онлайн

— Ты битком набит идеями, дружище, и все они лежат рядком, хорошенькие, как безделушки на твоем подносе. А что, если здесь ничего нет? Что, если я уже от всего избавился? Я ведь проторчал тут два дня, а мимо проезжают кареты. Что тогда, малыш?

Усмешка сошла с лица разносчика; у него отвисла челюсть.

— Ты шутишь? — прорычал он. — Ты ведешь двойную игру здесь, в трактире «Ямайка»? Если да, то скоро поймешь, что просчитался. Ты иногда был слишком молчалив, Джосс Мерлин, когда мы отправляли грузы и когда повозки были в пути. Иногда я видел кое-что непонятное и слышал странные вещи. Ты блестяще вел это дело из месяца в месяц; слишком блестяще, думал кое-кто из нас. Никакого сравнения с той ничтожной выгодой, которую получали мы, рисковавшие гораздо больше. И мы ведь не спрашивали тебя, как ты это делаешь, правда? Послушай, Джосс Мерлин: тобой командует кто-то другой?

Трактирщик набросился на него, как молния. Он ударил разносчика кулаком в подбородок, и тот опрокинулся навзничь; стул под ним с грохотом рухнул на каменный пол. Гарри тут же опомнился и поднялся на колени, но трактирщик возвышался над ним, направив дуло ружья прямо на горло.

— Только шелохнись, и ты мертвец, — тихо сказал он.

Гарри-разносчик смотрел на своего обидчика снизу вверх, его маленькие подлые глазки были полузакрыты, одутловатое лицо пожелтело. Падение чуть не вышибло из него дух, и он прерывисто дышал. При первом же признаке ссоры тетя Пейшенс распласталась по стене, охваченная ужасом; ее взгляд с тщетной мольбой искал взгляда племянницы. Мэри пристально наблюдала за дядей; на этот раз она не могла разгадать его настроения. Он опустил ружье и пнул разносчика ногой.

— Теперь мы с тобой можем поговорить как разумные люди, — сказал трактирщик.

Он опять облокотился на стол с ружьем в руке, а разносчик расположился на полу, не то на корточках, не то на коленях.

— Я в этой игре главный, и всегда им был, — медленно проговорил трактирщик. — Я вел ее с самого начала, еще три года назад, когда мы переправляли грузы с маленьких двенадцатитонных люгеров в Пэдстоу и считали себя счастливчиками, если получали чуть больше полшиллинга барыша. Я вел ее, пока дело не стало самым прибыльным от Хартленда до Хейла. Мной кто-то командует? Господи, хотел бы я взглянуть на человека, который посмеет попробовать. Ну, теперь с этим покончено. Мы сделали свое дело, и хватит. Игра окончена для всех нас. Ты сегодня пришел не для того, чтобы предостеречь меня, ты пришел посмотреть, нельзя ли чем-нибудь разжиться в суматохе. Трактир оказался заперт, и твое жалкое подлое сердце возрадовалось. Ты царапался в окно, потому что по опыту знал: крюк на ставне болтается, и окно легко можно высадить. Ты же не думал найти меня здесь! Ты думал, тут окажется Пейшенс или Мэри, и ты их легко запугаешь и завладеешь моим ружьем, которое здесь, под рукой, на стене — ты его часто видел. А потом — к черту хозяина трактира «Ямайка». Ты, Гарри, крысеныш, неужели ты думаешь, что я не понял все это по твоим глазам, когда распахнул ставни и увидал в окне твою рожу? Ты думаешь, я не слышал, как ты задохнулся от изумления, не заметил, как ты кисло усмехнулся?

Разносчик провел языком по губам и сглотнул. Он бросил взгляд на Мэри, которая неподвижно стояла у очага; круглая пуговка его глаза смотрела настороженно, как у загнанной в угол крысы. Он боялся, не сделает ли она ход против него. Но девушка промолчала. Она ждала, как поступит дядя.

— Очень хорошо, — сказал трактирщик, — мы ударим по рукам, ты да я, как ты и предлагал. Мы сойдемся на выгодных условиях. Знаешь, я передумал, мой милый друг, и с твоей помощью мы отправимся в Девон. То, что здесь хранится, стоит взять с собой, ты прав, а мне одному не справиться. Завтра воскресенье, благословенный день отдыха. И пусть хоть пятьдесят кораблей разобьются, это не заставит здешний народ подняться с колен и раздернуть занавески. Будут и проповеди, и скорбные вытянутые физиономии, и молитвы за бедных моряков, на которых рукою дьявола ниспослано несчастье; но никто не станет разыскивать дьявола в святой день, в воскресенье. У нас есть целые сутки, Гарри, мой мальчик, и завтра ночью, когда ты хорошенько наломаешь спину, забрасывая лопатами дерна и репы мое имущество на телеге, и поцелуешь меня на прощанье, и Пейшенс тоже, а может, и Мэри заодно — вот тогда ты сможешь встать на колени и поблагодарить Джосса Мерлина за то, что он отпустил тебя живым на все четыре стороны, а не засунул хвостом в канаву, где тебе самое место, с пулей в твоем черном сердце.

Он снова поднял ружье и приложил холодное дуло к горлу разносчика. Тот захныкал, закатив глаза. Трактирщик рассмеялся.

— Ты вообще-то довольно меткий стрелок, Гарри, — сказал он. — Разве не славно ты пометил Неда Санто позапрошлой ночью? Ты пробил ему дыхательное горло, и кровь хлестала потоком. Он был славный парень, этот Нед, только уж больно скор на язык. Туда-то ты ему и попал, правда? — Дуло плотнее прижалось к горлу разносчика. — Если я сейчас ошибусь, Гарри, твое дыхательное горло тоже опустеет, как у бедняжки Неда. Ты ведь не хочешь, чтобы я ошибся, а?

Разносчик не мог говорить. Его глаза закатились, ладонь широко раскрылась, четыре пальца распластались, как будто прилипли к полу.

Трактирщик отвел ружье, нагнулся и рывком поднял разносчика на ноги.

— Пошли, — сказал он. — Думаешь, я собираюсь играть с тобой всю ночь? Пошутили пять минут — и хватит; потом делается тошно. Открой кухонную дверь, поверни направо и иди по коридору, пока я не скажу остановиться. Ты не сможешь удрать через вход в бар: все окна и двери здесь заперты. У тебя руки чесались повозиться с обломками, которые мы привезли с берега, верно, Гарри? Ты проведешь ночь в кладовой посреди всего этого. Знаешь, Пейшенс, дорогая, по-моему, нынче впервые мы оказываем кому-то гостеприимство в трактире «Ямайка». Мэри не в счет, она член семьи. — Его настроение, как флюгер, повернулось в другую сторону; придя в прекрасное расположение духа, дядя рассмеялся и, ткнув ружьем в спину разносчика, погнал того из кухни и дальше, по темному, выложенному каменными плитами коридору в кладовую. Дверь, которую высадили сквайр Бассат и его слуга, теперь укрепленная новой дощатой обшивкой и косяком, стала прочнее прежнего. Джосс Мерлин провел последнюю неделю не в полной праздности.

Заперев своего друга на ключ и на прощанье предписав ему не кормить крыс, численность которых возросла, трактирщик вернулся в кухню; в груди его клокотал смех.

— Я понимал, что Гарри скиснет, — сказал он. — Я уже несколько недель видел по его глазам, что так и будет, еще задолго до того, как на нас свалилась эта беда. Он будет драться на стороне победителя, но он запросто откусит тебе руку, если удача от тебя отвернется. Гарри завистлив; он позеленел от зависти, прогнил насквозь и даже глубже. Он мне завидует. Они все мне завидуют. Они знают, что у меня есть мозги, и ненавидят меня за это. Чего ты так уставилась на меня, Мэри? Лучше поужинай и иди спать. Завтра ночью тебя ждет длинное путешествие, и, предупреждаю заранее, оно будет нелегким.

Мэри смотрела на дядю через стол. Тот факт, что она не поедет с ним, в данный момент ее не занимал: пусть думает, что хочет. Она очень устала, напряжение от всего, что девушка сегодня видела и делала, давило на нее тяжким грузом; но в ее мозгу бурлили планы.

Каким угодно образом, любой ценой, до завтрашней ночи она должна попасть в Олтернан. Как только Мэри окажется там, с нее спадет ответственность. Действовать начнут другие. Это будет тяжело для тети Пейшенс, а возможно, и для нее самой; она ничего не понимает в дебрях закона. Но, по крайней мере, справедливость восторжествует. Будет достаточно легко очистить свое имя и имя тети. Мысль о дяде, который сейчас сидел перед ней с набитым черствым хлебом и сыром ртом, о том, как он будет стоять со связанными за спиной руками, бессильный впервые и навсегда, доставляла ей неслыханное удовольствие, и Мэри снова и снова рисовала себе эту картину, с каждым разом все лучше и лучше. Тетя Пейшенс со временем оправится; годы сделают свое дело, принесут ей наконец мир и покой. Мэри гадала, как именно дядю схватят, когда настанет эта долгожданная минута. Может быть, они тронутся в путь, как он и собирался, и когда выедут на дорогу под его самоуверенный смех, их окружит отряд, многочисленный и хорошо вооруженный. Сопротивление будет безнадежно, трактирщика силой стащат на землю, а она наклонится к нему и улыбнется.

— Я думала, что у тебя есть мозги, дядя, — скажет она ему, и он всё поймет.

Девушка с трудом отвела от него глаза и повернулась к кухонному столу за свечой.

— Я сегодня не буду ужинать, — объявила она.

Тетя Пейшенс что-то огорченно пробормотала, подняв глаза от лежавшего перед ней на тарелке ломтя хлеба, но Джосс Мерлин пнул жену ногой, чтобы та замолчала.

— Пусть себе дуется, если хочет, — сказал он. — Тебе-то что за печаль, поест она или нет? Голодать полезно женщинам и скотине: они от этого становятся послушными. К утру девчонка присмиреет. Погоди, Мэри; ты будешь еще крепче спать, если я запру тебя на ключ. Не хочу, чтобы кто-нибудь бродил по коридору.

Он перевел взгляд на ружье на стене, потом, полуосознанно — на ставень, который все еще был открыт.

— Закрой окно, Пейшенс, — произнес он задумчиво, — и задвинь ставень на засов. Когда кончишь ужинать, можешь тоже идти спать. Я сегодня не уйду из кухни.

Жена со страхом посмотрела на него, пораженная его тоном, и хотела заговорить, но трактирщик оборвал ее:

— Ты что, еще не научилась не задавать мне вопросов? — выкрикнул он. Тетя тут же встала и подошла к окну. Мэри, держа зажженную свечу, ждала у двери. — Так, — сказал он. — Почему ты тут стоишь? Я велел тебе идти.

Мэри вышла в темный коридор; свеча отбрасывала назад ее тень. Ни звука не доносилось из кладовой в конце коридора, и она подумала о том, что разносчик притаился там в темноте, караулит и ждет утра. Мысль о Гарри вызвала у нее омерзение: он был, как крыса, заперт с себе подобными, и девушка внезапно представила себе, как он своими крысиными лапами царапает дверную коробку, в молчании ночи проскребая себе путь к свободе.

Мэри вздрогнула, испытывая странную благодарность к дяде за то, что тот решил и ее сделать узницей. Этой ночью дом был полон коварства, даже ее собственные шаги звучали гулко на каменных плитах и непрошеным эхом отдавались от стен. Даже кухня, единственное место в доме, хотя бы до некоторой степени обжитое и теплое, зловеще зияла позади, желтея в свете свечи. Неужели дядя собирается сидеть там с потушенными свечами, с ружьем на коленях, чего-то ожидая?.. Или кого-то?.. Он вышел в прихожую, когда Мэри поднималась по лестнице, и проводил ее через площадку до самой спальни.