Чтение онлайн

Над садом разнесся зуммер. Рядом с костром появились Врата Спецсвязи. Вызывал Судоплатонов. Кукуратор встал с бревна – и, обрастая на ходу серым френчем, шагнул в комнату совещаний. Следуем протоколу. Не расслабляемся ни на миг.

Генерал Судоплатонов зажмурился от света и птичьих трелей, ворвавшихся в комнату, а когда стена закрылась, отдал честь. Кукуратор ответил тем же и рефлекторно покосился на новую картину, к которой не успел еще привыкнуть.

Полотно повесили взамен вольного «OBEY», и кукуратор лично прочел художественно-политическое обоснование: заявка на общемировую культурную преемственность, бесстрашное «нет» атеизму и клерикализму, демонстрация либерального широкомыслия, консервативного традиционализма и так далее.

Картина изображала двух седых негров в кожаной гей-упряжи, насилующих перепуганного змея под сенью цветущей яблони. Шедевр среднего гипса, работа американского мастера времен «cancel culture» [6] .

Как и за любым настоящим искусством, за картиной крылась человеческая трагедия, которую объясняла прикрученная к стене бронзовая табличка.

Это была отчаянная попытка творца встать вровень с эпохой. Но, несмотря на идеологически безупречное содержание полотна, художника «отменили» из-за того, что он был белым цисгендером и не мог знать, каково это на самом деле – содомизировать древнего змея в раю, будучи двумя пожилыми африкано-американцами. Что с позиций современной общественной морали было, конечно, смехотворным обвинением: знать подобное мог только утренний Гольденштерн.

Но для кукуратора важным было не это. Глянув раз на цветущую яблоню, он сразу узнал свой Сад и одобрил полотно. Если не опускать глаза, можно было найти свой уголочек неба даже в этом опусе. Конечно, то же «Вольное сердце», только вид сбоку – но чего еще ждать от криптолибералов в дизайн-бюро?

Кукуратор увидел, что Судоплатонов тоже смотрит на картину. В глазах генерала читалось сомнение.

– Все не привыкну никак, – сказал кукуратор.

– Я тоже, – ответил Судоплатонов.

– Докладывайте, генерал. Какие новости?

– Новостей две. Первая скорее комичная. У шейха Ахмада инсульт от ваших яблок. Был неделю назад, сейчас только узнали.

Кукуратор покачал головой.

– Как раз про него думал. В смысле, про инсульт. Как это случилось?

– Вы послали ему лукошко. Ну он и поделился со своими шахидками. Похоже, за недотрах его сильно избили. И на этом вот фоне…

– Серьезная проблема?

– Нет. Кора не пострадала. Зарастят сосуд, и все будет в норме.

– Ага, – усмехнулся кукуратор, – а я-то думаю, чего он гадит по мелочам. Слышали про диверсию на спецпоезде? Он что, злобу затаил?

– Нет, бро, это не он.

– Точно?

– Я с ним уже говорил. Ахмад на нас вообще не грешит. Он полагает, что его инсульт – это предупреждение «Открытого Мозга» из-за картельного сговора. Ну, по поводу рекламных тарифов.

– Очень может быть, – кивнул кукуратор. – Я бы в первую очередь тоже на них подумал. А почему тогда атака на наш поезд?

– Я спрашивал. Ахмад про нее даже не знает. Говорит, это вообще не его люди и не его методы. Похоже, не врет – взрывчатки не было. Ни поясов, ни мин. Ахмад, как вы знаете, умеет пускать поезда под откос.

– А кто тогда?

Судоплатонов пожал плечами.

– Пусть выяснит Шкуро. Проект вел он.

Кукуратор вздохнул.

– Не люблю, когда в уравнениях много неизвестных… Открою секрет – я и в университете поэтому не доучился… А вторая новость?

– Ваш приказ выполнен, – ответил Судоплатонов. – Мы проникли в симуляцию Прекрасного.

– Святотатство, – всплеснул руками кукуратор. – Натуральное святотатство. Надеюсь, оно того стоило. С этого и надо было начинать. Рассказывайте скорее.

– По-скорому не получится, – улыбнулся Судоплатонов. – Там все сложно. Много непонятного.

– Тогда не торопитесь. Итак?

Судоплатонов сотворил стакан воды и неспешно ее выпил.

– Как вы знаете, бро, – сказал он, – баночная мифология утверждает, что в восходах и закатах Гольденштерна манифестируется его личная религия. И мы действительно наблюдаем нечто величественное и необычное. Нет оснований сомневаться, что Прекрасный до сих пор находится внутри симуляции. Но сама симуляция… Это нечто очень странное. В некоторых аспектах почти неописуемое.

– Постарайтесь объяснить.

– Ротируется один и тот же базовый сценарий. Скрипт начинается с просмотра записи реального имплант-фида с нулевого таера. Выбор происходит по неясному принципу. Возможно, просто наугад. Боливийский крестьянин, французский имам, американская велфердюдесса, московская лицеистка, африканский лоер – это может быть кто угодно, система не прослеживается. Нельзя сказать, что это обязательно приятный опыт – часто он травматичен. Прекрасный проживает жизнь этого человека и сталкивается со всеми ее невзгодами. Он не помнит, кто он на самом деле, поэтому на этой фазе Гольденштерна правильно называть субъектом симуляции. В субъективном хронометраже этот отрезок может занимать до нескольких десятков лет. В реальном баночном времени на это уходят поздний вечер после заката и часть ночи.

– Время убыстряется? – спросил кукуратор.

– Скорее, убыстряется восприятие. К середине ночи система выстраивает нейросетевую модель таргет-фида, и начинается фаза собственно симуляции. В ней появляется внешний Гольденштерн, часто замаскированный под кого-то другого. В это время субъект симуляции много думает про величие Прекрасного. Ему кажется, что за ним следят. Часто он вступает в связь с привлекательным для себя индивидуумом – моделью, красавцем-воином, кукухотерапевтом, вождем племени, жрицей, мифологической фигурой и так далее. Это довольно приятная часть опыта, потому что в ней переживается первозданная свежесть любви. Затем обстоятельства приводят субъекта симуляции на край бездны…

– В фигуральном смысле?

– Нет, в самом прямом. Это может быть заброшенная шахта, вулканический кратер, в общем, какая-нибудь пропасть. Эта же пропасть прописывается в памяти субъекта ретроспективно – как нечто уже знакомое и понятное, чтобы все последующее приобрело максимальную эмоциональную насыщенность…

– И?

– Субъект низвергается в бездну. Во время падения происходит самое главное – почти уже долетев до дна, он пробуждается в качестве Гольденштерна. Вместо того чтобы разбиться, он окончательно останавливает время, вспоминает о своем божественном статусе, разворачивается и начинает полный ликования подъем… Это похоже на символическое переживание родовой травмы, говорят наши консультанты.

– В какой момент по баночному времени начинается подъем? – спросил кукуратор.

– Перед рассветом, – ответил Судоплатонов. – Собственно, наш рассвет и есть начало восхождения Прекрасного. Остальное мы видим в небе. Но тут важно помнить причинно-следственную связь – это не Гольденштерн начинает свой подъем на рассвете, а баночный рассвет начинается в момент его поворота ввысь. С практической точки зрения это, впрочем, неважно – хронометраж циклов соблюдается точно.

– Понятно, – сказал кукуратор. – Что дальше?