Чтение онлайн

Старики опять заспорили - теперь насчет человеческого благородства.

– Сюда бы еще Станишевского, - тихонько сказала Лиза Павлу, - А то кукует в Малаховке один, со своей меховой подругой. Мама-то целый день на работе.

– Кошка человеку не подруга.
– неожиданно заявил Коньков: сработала профессиональная привычка слышать то, что не предназначено для чужих ушей.
– Кстати о птичках. Мормышка, которая в письме упомянута, тоже, надо полагать кошка. Или, может, собака?

– А кто ее знает?
– беспечно ответила Лиза.
– Давно это было, и сплыло, и быльем поросло...

...Все мысли Юрия Александровича были теперь заняты кладом. И не то, чтобы ему сокровища понадобились - не тот у него был возраст, не тот статус. За последние два года не только жизнь его кардинально переменилась - сам он стал другим человеком. Тамара Геннадиевна в свое время хотела уехать от опостылевшего мужа, от вечных его похождений и лживых россказней. Но, останься она жива, может быть, и передумала бы: не так он и плох. Тогда и дачи этой не было бы вовсе... Но в том-то и дело, что гибель жены оказалась первым звеном в цепи печальных и до сих пор до конца не объясненных событий, которые привели далеко еще не старого жуира и заядлого путешественника, полного надежд и планов, к его нынешнему положению пенсионера и даже, можно сказать, инвалида.

Сидя целыми днями в саду или на веранде, бывший директор научно-исследовательского института так и эдак прикидывал, где могли бы находиться упомянутые ценности. В том, разумеется случае, если они не были украдены сразу после бегства хозяйки, не обнаружены и разворованы постоянно меняющимися жильцами, если в конце концов они вообще существовали. Дело в том, что осторожный директор, которого в свое время подчиненные величали за глаза "лукавым царедворцем", мало кому в жизни доверял. А тут - еще вопрос, та ли это улица и тот ли дом. А уж сам господин Калкин и сопутствующий ему бизнесмен Григорий - прошу покорно, господа, как можно доверять этой парочке?

Тем не менее Юрий Анатольевич, постоянно размышляя о запрятанных ценностях - эти мысли отвлекали его от горьких и порой жутковатых воспоминаний, - пришел к любопытным выводам, которые сделали бы честь и профессиональному сыщику Конькову. А именно: клад не клад, но с недавнего времени старый дом стал для кого-то весьма привлекателен. Стоял себе и стоял десятилетиями, а тут вдруг появляется как бы наследник. Почти одновременно проявляет интерес и соседка, эта уже давно себя наследницей именовала, но только умозрительно. Возможно, и в самом деле желает отсюда перебраться в домик Марьи Фоминичны, как бы из коммуналки в отдельное жилье, однако почему именно сейчас?

Если незавидный домишко и есть флигель бывшего владения и составлял раньше его часть, то, может статься, что-то такое эти сомнительные наследники разузнали. Информацию какую-то получили - и засуетились. Где отправная точка событий? За границей скончалась некая Анна, Анюта - обоим она доводилась родственницей, но факт ее существования, скорее всего, скрывался, родственницы за границей прежними властями не одобрялись. Времена переменились - возможно, под конец жизни Анна и вступила с ними в переписку, рассказала про клад. Умирая же, поведала тайну еще и Акиму сыну двоюродного брата Александра. Кем он там ей доводится - двоюродным племянником, что ли? Седьмая вода на киселе. Однако сводная сестра Галина находится за тридевять земель, а этот малознакомый, недавно объявившейся родственник пребывает непосредственно у смертного одра. Вполне Анна могла и его обнадежить насчет наследства. Сестре написала, а ему из уст поведала. Вот родня и оживилась одновременно.

Теперь дальше. Что правда и что ложь в рассказах недавних визитеров? Так ли случайно эти двое познакомились якобы в уличном кафе? И Григорий сразу же привозит малознакомого субъекта с более чем сомнительной картой в Россию, в Москву, в Малаховку, именно в тот дом, что изображен на карте! Ну, знаете ли... Верится с трудом.

Увязая в бесплодных попытках разгадать, какую аферу затеяли проходимцы, Юрий Анатольевич, как никогда, нуждался в общении. Поделиться бы своими сомнениями и тревогами - но с кем? Не с добрейшей же Марьей Фоминичной, дай ей Бог здоровья, но что она поймет? Ходит по дому, потихоньку стены простукивает. Мечтает, стало быть, о кладе, верит в него, простая душа... У покойной Тамары был холодный, аналитический ум, но где она, Тамара? Как ни странно, чаще всего вспоминал Юрий Анатольевич того старика, что приезжал давеча с Лизой и ее приятелем. Дмитрий Макарович, кажется, в прошлом сотрудник уголовного розыска. Вот с ним бы потолковать...

И тут - надо же - за мутноватыми мелкими стеклами веранды возник чей-то силуэт, в раму постучали. Юрий Анатольевич подумал было, что, не достучавшись в дверь, посетитель, дабы привлечь внимание хозяина, обошел веранду кругом. "Странно, как это я стука не слышал? Вроде бы пока не глохну..." Зря, однако, он встревожился: оказалось, гость - а именно тот самый бывший сыщик, повидаться с которым мечтал Юрий Анатольевич, - явился не с улицы, а от соседки, попросту отодвинув две расшатавшиеся доски в заборе.

– Каким ветром?
– удивился хозяин, - Впрочем, что это мы на крыльце стоим? Сделайте милость, заходите...

Лицо Конькова сморщилось, он вдруг расчихался, пояснил:

– У меня с детства на кошек аллергия. А у вас за стенкой их чертова уйма, да еще собачонки две. На бедность жалуется, а сама целый зверинец развела...

Юрий Анатольевич подобных взглядов никак не разделял -единственное, что роднило его со скандальной соседкой, было именно сочувствие к покинутым дачниками четвероногим бедолагам. Но возражать не стал, сказал примирительно:

– Моя кошка вам не опасна, тем более она в саду гуляет. Так что же вас привело в сельские края?

Выяснилось, что как раз поиски клада и привели. Обозначился общий интерес, и хозяин с гостем погрузились в увлекательнейшую беседу.

Слушал Коньков замечательно: не перебивал, глаз от собеседника не отводил. Одобрил его версию насчет аферы, затеянной "сладкой парочкой", еще бы, ведь белыми нитками шита эта ветхая с виду карта, подделать ничего не стоит. Согласился, что подозрителен внезапно вспыхнувший интерес к дому и вполне может быть увязан с недавней кончиной русской эмигрантки. Рассказал, в свою очередь, о том, что удалось выведать у соседки.

...Анна эта, отдавшая Богу душу в Париже, приходилась ей не больше, не меньше как старшей единоутробной сестрой. Родилась в двадцать первом, после нее у матери их, Натальи Акимовны, долго не было других детей. А муж настаивал, прямо-таки мечтал о сыне. Вместо долгожданного мальчика родилась девчонка. Вот эта самая любительница кошек-собак. А старшую вскоре после появления на свет сестрицы Галины поместили в интернат...

– Как это?
– ужаснулся Юрий Анатольевич.

– А так это. Папаша - красный профессор из бывших красных командиров счел, что так лучше будет. Дескать, воспитывалась, как принцесса, избалована, ревнует. Что-то такое случилось - то ли она сестрицу новорожденную из кровати на пол вытряхнула, то ли еще в этом роде. Никто уже и не помнит...

– И мать согласилась?

– Как видите. Что тут скажешь? Время было смутное - тридцать пятый год, девочка-то была взрослая, лет пятнадцати-шестнадцати. Кстати, как она за границей оказалась: в детдоме ее на медсестру выучили, в войну на фронт отправили, а после войны она объявилась за границей. Не сразу, конечно. Одним словом, темна вода во облацех...

Красный профессор в тридцать седьмом уцелел, зато в сорок восьмом слегка потрепали его за космополитизм. Отмазался, живучий был. Старшую дочку в анкетах указывал как "пропавшую без вести на фронте во время В.О.В." Потерю эту переживал не слишком болезненно, а вот Наталья Акимовна до конца своих дней убивалась. Кстати, там фотография матери в рамочке на комоде стоит. Красавица была, не в пример дочке.