Тремор
Шрифт:
Он взял телефон. Писать, а потом ждать его ответа, никакого терпения не было. Он позвонил. Гудки раздавались очень долго. Несколько раз вздохнуть с трудом удавалось ему. Сердце лупило грудную клетку, а на коротких обрывистых гудках подскакивало, сковывая дыхание. Но ответа за ними не следовало. Они продолжались дальше. Ногти все сильнее впивались в большой палец.
— Да? — наконец раздался глухой бас.
— Привет, Калеб. Это Кирилл. Я сейчас в Питере и хочу встретиться с тобой. Поговорить на счет Тани.
Послышался тяжелый вздох. Вслед за ним пролегла пауза.
— Почему я должен говорить с тобой?
— Потому что если тебе есть, что скрывать, то ты обязан рассказать это.
Уверенность и страх слились воедино. В этом состоянии он мог достать даже из-под земли то, что ему нужно. Возможно, Калеб интуитивно ощутил это.
— Жду тебя завтра в «Этажах» ровно в десять. Не опаздывай.
Он сбросил вызов, но еще какое-то время Кирилл держал телефон у уха. Почему-то эта легкая победа лишь сильнее встревожила его.
***
Отвратительная ночь. Нервная, суетливая, сдобренная склизкими порывами ветра за окнами. Просыпаясь в очередной раз, Кирилл резко открывал глаза и подолгу лежал, пытаясь усмирить стук сердца. Тени голых веток угрожающе тянулись через всю комнату. Когда-то уютную, украшенную, теплую. Возможно, такой она однажды приснилась ему.
Не выдержав, он встал. Вид на подтаявший снег, рассекающий тротуар грязными полосами, вновь напомнил ему о том, что все сломлено. Его жизнь, он сам, связь с семьей, надежды на будущее. Все упиралось собой в бетонный тупик, дальше которого лишь темное, содрогающее душу, месиво.
Утром, когда его тело впитывало с постели остатки сна, раздался звонок. Ему вновь напомнили об этом.
— Послушай, у каждого в жизни бывают трудные периоды. Но они проходят, понимаешь? Их нужно вытерпеть, а не убегать на попятную, — начала мама издалека. Кирилл уже знал, что будет в конце их разговора.
— Тебе не стоит бросать карьеру. Это лишь добьет тебя, милый. К тому же твой отец всерьез думает переписать наследство на Марка. Ты же знаешь, я вряд ли смогу переубедить его. А идти тебе некуда.
Лишь на миг что-то по привычке защемило ему сердце. А потом он вспомнил, что больше ничего не ждет от семьи.
— Делайте, что хотите. Я справлюсь.
Но такие решения очень долго доходят до нашего нутра. Решить — это одно, а пронести их через все слои своей личности без откатов, падений и долгих лет почти невозможно. Эта мысль откликнулась в нем раздражением. Обрести свободу оказалось сложнее, чем он думал.
Медитация превратила злость в ярость. Сев на ковер в центре зала, Кирилл пытался ни о чем не думать. Он почему-то решил, что это получится у него так же хорошо, как и раньше. Но ошибся. Слова матери все не могли отпустить его.
Кирилл зажал голову руками. Мысли в его голове опять стали раскачивать рассудок. Причинно-следственные связи плели по кругу слова и события. Что впереди? Сотни вариантов. Лишь подождав, можно вычеркнуть хотя бы половину из них. Триггер. Сдавило горло. В этих мыслительных припадках он обычно шел за дозой. Но нет, сейчас он завязал. Стоп, колени, стоп. Остановите дрожь. Он не собирается делать этого!
Пальцы сами запрашивают дозу. Бьют по экрану в безмолвном крике, и Кирилл повинуется им.
Через час он искал во дворе кокаин. Быстро нашел и побежал по лестнице обратно. Перед глазами плыли стены. Кое-как он различил свою дверь, но ключи все не могли попасть в щель. Он уже стал оглядываться, хотел употребить прямо на этаже, но, наконец, открыл ее. Замок от двери выскальзывает из пальцев, цепляется за них, но кое-как Кириллу удается закрыть его. Шнурки на ботинках тоже не повинуются ему. Пытаясь их развязать, он упал и порезался об тумбочку. По запястью стекала кровь, но ему было плевать на это. Прямо на ней он разделил дорожки, из последних сил отговаривая себя делать это. Молил пальцы отложить порошок в сторону, но они не слушались его. Лишь снисходительно принимали его слезы. Они текли по щекам, беззвучно растворяясь рядом с дозой. «Ничего-ничего», — говорил себе он. Сейчас все исчезнет. После прихода все пойдет к черту. Все! И его жизнь, и Калеб, и даже Таня. Его родители, его зависимость. «Свалите из моей головы нахер!»
Да, да… Эйфория тут же накрыла его. Все разом ушло, и в неземном блаженстве он закрыл глаза на диване.
***
Уже с восьми вечера никто не заходил к нему. Взглянув на часы, он сел за стол. Черная одежда почти не вздымалась на нём. Глаза были неподвижны. Они смотрели сквозь бумагу, оставив левую руку на автомате выводить буквы в отчёте. Закончив, он поднял взгляд к окну.
Ничего не было видно. Густые потоки снега летели наискось с неба и закрывали собой город. Когда свет фар подсвечивал их, они казались ещё ожесточеннее.
Поднявшись, Калеб тяжелой поступью стал рассекать комнату. Иногда он наклонялся к рядам украшений и с глубоким вздохом шел к следующим. Почти на всех витринах были трендовые, мало чем отличающиеся друг от друга, вещи — чокеры со стразами, однотипные бусы из разноцветных фигурок, перламутровые ожерелья, кольца с надписями, бутоны цветов в эпоксидной смоле и прочая банальность. Но вот остался последний ряд. Его шаги замедлились перед ним. С грустной улыбкой Калеб рассматривал украшения с тонкой гравировкой, кулоны с рисунками заката, бусы из прозрачных камней. Почти с трепетом он укрыл Танин уголок белой тканью. Как раз ровно десять.
Он стал подниматься на чердак. Как смертоносная змея, плавно уползающая в свою нору. Холодный воздух встретил его у двери. В темноте были видны лишь очертания крыш из окон.
Калеб зажег свечи. Сев на ковер рядом с ними, он завёл друг за друга ноги. Его колени, как набухшие мешки, мощно выпирали сквозь брюки. Пламя освещало лицо, робко отражаясь в черных глазах. Казалось, он хотел потушить его взглядом. Когда огонь извивался в воздухе, его переносица напоминала клюв дикого ворона. Лишь губы слились с мраком комнаты, оставшись в тени. Голос снизу рассеял тишину в ней.
— Калеб? — эхом донеслось из приоткрытой двери.
— Поднимайся.
Перешагнув через последнюю ступень, он вошел в просторную комнату. Примерно так выглядят танцевальные залы в фитнес-клубах. Окна в пол у одной стены, зеркальный ряд у другой, а основная часть комнаты пуста. Ничего необычного. Но другая часть чердака напрочь стирала такое впечатление. Что-то мистическое, странное, даже потустороннее ощущалось в высоких архивных шкафах, стоящих вдоль стены у входа. Присмотревшись, можно было увидеть на их полках склянки с травами, старинные переплеты книг, множество статуэток и всевозможных коробок.